История повторилась, но римляне, знавшие правильную крепь, добрались до воды. Отличие тогдашних римлян от деметов в том, что у них был выбор — копать вширь, пока и бедная руда не кончится, или отписать императору о случившейся беде и просить прислать того, кто может помочь.

Истинного механика.

Тогда наши земли и увидели его, Секста Юлия Фронтина. Был он, разумеется, сенатор, консуляр и легат, он совершил многое, и его привычно помнят за мудрое правление, за то, что примучил буйных соседей и построил легионные лагери и форты — очень похожие на обычные, только из этих почему-то выросли города…

А ещё он обиходил старые и создал новые акведуки в Риме, а здесь — создал машины, которые убрали воду из шахт.

Не запустил сломавшиеся. Не умножил те, что были. Не скопировал машины соседей.

Он создал то, чего раньше вообще не бывало — и люди, конечно, забыли именно этот его подвиг, потому что он им был непонятен. То ли дело разбить силуров!

Римляне тоже ценили Фронтина прежде всего как хорошего правителя и полководца. В этом была одна из главных бед Рима. Механиков очень трудно учить — потому, что учить нужно многому. Я даже не помню весь список! Потому не получается передавать знания от мастера к ученику, как в более простых искусствах. А ещё учить придётся многих, а выучатся немногие, и это могут оказаться совсем не дети значимых людей. Может быть, в поколении учеников окажется один истинный механик — сын банщика.

Я слышал и о таком, он вошёл в сенат Константинополя.

Сенаторские рода старого Рима гонят таких палками! И, пока они грезят о былом величии, акведуки Рима лежат в руинах — у них не осталось не только творцов, но и тех, кто мог бы починить созданное другими.

Потому что только механик — человек, подобный Сексту Юлию Фронтину — мог открыть им дорогу вглубь. Мог научить расти ввысь. Стать из лишайника мхом, изо мха — былинкой, из былинки кустом, из лозы — деревом. И, может быть, когда-нибудь дорасти до неба.'

Теперь Клотен начал понимать, кого занесло в Моридун — лет так через триста от последнего запроса в метрополию. Шахтеры Луэнцина со временем снова докопались до воды, и с тех пор не добывают золота, а городок живёт тем, что выдаёт не очень богатую железную руду, которая, если верить оружейникам, ещё и не для всего годится.

Удар. И тьма. И чей-то взгляд,

И вой сирены.

Какой-то бой: чужой отряд,

Чужие стены.

Чужое имя… сквозь него —

Чужая память.

И не исправить ничего,

И не исправить.

Алькор (Светлана Никифорова)

Моридун. Столица самоуправляющейся области Дивед.

Эйлет верх Давид ела корзинку с лососем.

Сами корзинка — лепёшка из смеси овсяной и ячменной муки с загнутыми краями. Cестрица Гвен лепила сама, словно ребёнок — посуду из глины. Внутри отличная рыбка, жирная-жирная, потому надо было внимательно следить, чтобы не испачкаться самой и не заляпать сотрапезников. Их двое: симпатичный всадник от свиты Защитника, мило галантный и чуточку слишком разговорчивый, суховатая медичка в летах, аккуратная, но склонная хватать кусок не в очередь — от всех коллегий города разом, и вот она, Эйлет, от службы своего отца. Cursus publicus это дороги, станции, почта, курьеры… и вообще известия. Чаще всего это просто собранные слухи, плоды бесед с проезжающими людьми — но и случайно услышанные чужие разговоры.

Вот зал: столик для переговоров стоит достаточно далеко от стола наблюдателей, которые нужны, чтобы послеживать за встречей. Случись ссора или чего похуже — они смогут помочь почётным гостям остановиться… или послужат свидетелями в суде. Если говорить негромко, обычный человек за столом свидетелей ничего не разберёт, особенно под треск пламени — и в этом может убедиться каждый!

Эйлет, дочь Давида, начальника дорог области деметов, который сейчас принято звать Диведом, не обычная и не каждая. Она потому и назначена вкушать лосося, что умеет расслышать и разобрать каждое слово, которое произносят за столом для переговоров, сквозь шум огня и россказни воителя — если не ушами, так глазами, по губам. Услышать, запомнить, и точно пересказать отцу, а уж он решит, что и как сообщить Защитнику.

В детстве это была игра в «кушающую-слушающую».

Тогда Эйлет впервые услышала слова «харизма» и «талант».

Позже — стало частью семейного дела, вроде готовки для важных гостей у Гвен.

Теперь Эйлет, пожалуй, первый раз в жизни исполняла государственную службу — и она ей нравилась, как пряный вкус рыбы, как острые слова за столом для переговоров.

Вот святой отец отложил надкушенную булочку, отставил кубок со сладким вином и смотрит, как сида-римлянка ест рыбку. Оказывается, ему по уставу не положено крепко ужинать, если в этот же день плотно пообедал. Зато проголодалась ушастая великолепная. Она точно не самозванка: мало того, что сиды не врут, так весь город видел, как ей механики всей коллегией в пояс кланялись! Зато в кубке у неё вода, приправленная, по-солдатски, уксусом. На предложение простить по-христиански ближних своих, допустивших ошибку, отхлебнула, не скривившись, свою кислятину и уточнила:

— Ошибка была в том, что вместо беззащитной холмовой девочки травить взялись меня?

— Никто никого не пытался травить. — заметил отец Луций. — Просто брат Марк высказал своё удивление твоей необычностью несколько неподобающим образом.

Немайн улыбнулась.

— В Александрии, например, — сказала она, — после такого обвинения меня бы, скорее всего, толпа растерзала. Как Ипатию. А в Константинополе могла бы за обвинителя взяться — если бы тот посмел раскрыть поганый рот против Евдокии-Афинаиды или Пульхерии.

Италиец никак не показал, что удар не то, что попал, но вообще пришёлся в цель. Только чуть поменял позу.

— Но здесь Моридун, да и ты — не язычница, как Ипатия, и не императрица, как жена и сестра Феодосия Младшего.

— Но вы этого не знали. Иначе сразу начали бы с «краденого» младенца. Тоже ошибка?

Отец Луций печально смочил булочку в вине.

— Это вообще самоуправство нашего бретонского переводчика. — буркнул он. — Ты ему сначала понравилась, там, на площади. Помнишь?

Немайн кивнула. Эйлет вспомнила: именно бретонец начал перечислять достоинства и недостатки сидов — совершенно человеческие.

— Вот. Только он тебя по своим легендам мерил, и когда несчастная женщина ему рассказала на исповеди…

— Он что, рукоположенный священник?

Кивок.

— Один из четырёх на миссию. На весь город, на всё это…

Луций Нератий неопределённо махнул рукой, но Эйлет чётко считала с губ не слетевший звук, первый в слове «королевство». Поняла — строгий и симпатичный приор считает их, диведцев, за варваров. А бриттские монастыри на южном и западном берегах — то ли еретиками, то ли самозванцами. От этого понимания на дочь Давида ап Ллиувеллина такая злость накатила, что она от злости аж зубами щёлкнула! Чуть-чуть язык не прикусила.

— Так вкусно? — приторно-ласково поинтересовалась медичка. Гадина! Наверняка же понимает, что мешает работать, у неё же свой дар есть, целительский… Всё равно завидует. Чему?

Эйлет отложила обнаруженный факт, который нужно запомнить и расследовать потом. Сейчас ей нужно было ловить движения губ за далёким столиком. Немайн уже начала отвечать святому отцу…

— … скорее самоуправляющаяся провинция. Император Гонорий ведь не исключал диоцез Британия из состава империи, просто велел местным жителям защищать себя самим. Они как-то справляются, и даже ухитрились остаться больше римлянами, чем я от них ждала. Так что — если мне разрешат, я останусь тут жить. Заведу дело. Если получится — семью. С другой стороны, обосновываться там, где придётся постоянно ожидать удара в спину — неумно.

Она замолчала и принялась за очередную рыбную корзинку — уже чуть остывшую, но оттого лишь ярче заигравшую оттенками приправ. Приор молчал, видимо, не желал признавать за собой подлость. Ждал, пока великолепная продолжит. Та, прожевав, задумчиво сообщила: