— Ещё бы сметанки…

Приор не понял, а Эйлет снова чуть язык не откусила. В латыни слова-то такого нет, как и для сливок!

— К этой рыбке хорошо бы подошёл сметанный соус. — попыталась объяснить сида. — Или кислое молоко. Или самый простой солёный сыр…

Она легко перемешивала местные и греческие слова — с латинской заправкой выходил тот ещё салатик. Очень лёгкий, очень понятный для хорошо выученной девушки из Моридуна. Уже в Городе Легиона, где моряков поменьше, а воинов побольше, её поняли бы не без труда. Отец Луций же попросту развёл руки.

— Могу я попросить тебя вернуться к языку Цицерона и Боэция? Я понял только то, что в нём нет слов для местной кухни.

— Да, римляне привыкли к плодам более южных земель, но и то, что родит здешний край, можно приготовить очень вкусно. Так же, как и простые продукты, разрешённые бенедиктинским уставом, не так ли?

Приор принял укол с тонкой улыбкой.

— Мы стараемся спасти свои души и души ближних, но сказать, что мы безгрешны — впасть в гордыню сатанинского размера. Голодному и чёрствая корка покажется манной, так что целью ограничений, наложенных на монашествующих является не столько лишение их радости от вкушения пищи земной, сколько способ притушить телесные страсти. Мы, конечно, не только то, что мы едим, но, регулируя пищу, мы облегчаем братии преодоление многих искушений.

Они перебрасывались словами и, временами, улыбками. Временами — поднимали чаши, скупо смачивали горло водой и вином. Они не доверяли друг другу и не очень-то хотели договариваться. Им казалось удобней, чтобы другая сторона ушла куда-нибудь, как те же гаэльские монахи.

Приор очень хвалил Город Легиона и заверял, что форма ушей в Карфагенской поместной церкви никого не удивит, там привыкли даже к людям с чёрной кожей, а тут всего-то глаза и уши. Опять же, он всегда готов написать рекомендательное письмо…

Флавия Немайн, снова больше римлянка, чем сида, раз за разом напоминала: кое-кто ещё не организовал публичное извинение от брата Марка, не компенсировал ошибку переводчика миссии и не предложил никаких обеспечений или выгод. С каждым повторением её лицо… не твердело, не огорчалось… скучнело, вот!

Эйлет слушала — и у неё начинал заходить ум за разум. Отец Луций говорил так красиво и убедительно, что хотелось ему верить. Очень хотелось, только вот безыскусные, повторяющиеся напоминания Немайн были настолько просты и очевидны, что не верить просто не получалось: это и была невесёлая и неприукрашенная правда, серая, как глаза сиды.

Когда дело дошло до последней корзинки с лососем, уже холодной, полной нежного, тающего на губах желе, когда Эйлет уже поняла, что эти двое не договорятся и начнут выгонять друг друга из Моридуна — устоял бы город! — как отец Луций вздохнул и сказал:

— Переводчик в миссию назначен не мной, но я могу на время отослать его с поручением. Он не сможет нас поссорить ещё, скажем, месяц. Брат Марк повинится за свои слова завтра, после вечерней службы.

Немайн покачала головой. И верно, кто будет на службе в будень?

— На форуме, в полдень.

— Он всё-таки клирик, и каяться ему уместно в церкви.

— Тогда после воскресной службы. И… — она вновь, как в начале беседы, улыбнулась. — Мне скоро меч сделают. Благословите?

— Не настолько я святой человек, чтобы после моего благословения клинком нельзя было сотворить злое. — отвечал отец Люций. — Тебя саму могу, даже и на брань — на защиту вдов и сирот, тех, кто молится и тех, кто пашет. Только надо ли оно девице?

Немайн хмыкнула.

— А священник-то ты неплохой, — протянула.

Сняла свой, знаменитый уже, валик с перьями. Набросила на голову край плаща. Вернула валик. На мгновение лицо её стало по-детски озорным:

— Сейчас пророчествовать буду.

Поскучнела, продолжила:

— Придут ведь, людно, оружно, и скорее рано, чем поздно. И знаешь что? У них будут мечи, благословлённые римской церковью. Потому что в ней есть не только такие, как ты…

Вечером Немайн предупредили: назавтра, примерно пополудни, с ней желал бы поговорить Защитник Диведа, светлейший муж, префект легиона Клотен Флавий Гулидиен. Не просил, не требовал — просто высказал пожелание. Вполне вежливо со стороны местного правителя по отношению к неизвестно кому, пусть и с очень представительной печатью на пальце.

Потому-то после заката, когда добрые люди уже спят, а лунным эльфам ещё не хочется впадать в грёзу, Немайн оказалась наедине с книгами и толстенной восковой свечкой, которая только что не кричала, что досточтимый Давид, начальник дорог, на гостях не экономит.

По уму, книги стоило пролистать целиком, не торопясь — с её нынешней памятью Немайн запомнила бы их до буковки, а знать наизусть Святое Писание в средневековом мире — дар ценнейший. Вместо этого сида копалась в обеих книгах по-очереди, фыркала, прикрывала глаза — перед ними вставали недавно уже просмотренные и намертво отложившиеся в памяти страницы. Она ещё и бормотала себе под нос то обрывки фраз, то отдельные слова. Пыталась найти ответ на вопрос, который ей обязательно зададут: «Кто ты?»

Наконец, отодвинула от себя книги — едва не с отвращением. Сдёрнула с пальца и положила рядом алый рубин.

— Никакого другого варианта не вижу, — сказала вслух.

Его с самого начала не было: Сущность обещала ей полноценный священнический чин, причём призналась, что задача сложная, но решаемая. Было ведь и простое решение задачки: как причислить женщину к православному церковному клиру. Решение канонически допустимое, в седьмом веке всё ещё практикуемое: чин диаконисы. Лунная эльфийка, дева трёхсот лет от роду, даже вполне соответствовала требованиям. Увы, кое-кого сложность задачи только радует.

Только ответ-то получается тоже сложным! Вот и выскакивают из памяти осколки кого-то третьего, помимо самой Жрицы и ею же придуманной аватары. Вот и выходит, что ей не только три дня, или тридцать четыре года, или триста с лишком. В химере по имени Немайн есть ещё и кусочки кого-то, кому девятнадцать лет, причём четыре можно не считать, и у этого кого-то даже есть фамилия: Флавия.

Христианская, больше того, православная священница, и не обманщица вроде легендарной папессы Иоанны. По чину Аарона женское священство невозможно в принципе, и апостол Павел это подтверждает.

Остаётся…

На стол ложится золотая монета с неприятной носатой-пучеглазой физиономией. Надпись CONSTANTINUS в окружении малопонятных буковок. В начале, перед именем: DN. После — PPAV.

Зеркальное отражение надписи на перстне: сперва DN, потом AVHE, в конце — PPAV.

Никакой Авги с титулом, достойным чеканки на золотых солидах, из истории не припоминалось. Вспомнились отец этого самого Константинуса, тоже Константин, и дед — Ираклий. Heraclius. HE.

Про этого императора она знала немного: кажется, армянин, но это неточно, первый крестоносец, победитель персов, не сумел отбиться от арабов, впал в ересь, но перед смертью покаялся… Сухие, общие, смутные факты — которые пахнут иссохшими травами высокогорий, холодят снегами на перевалах, душат спёртым от благовоний жарким воздухом, шепчут на ухо неразборчивые ласковые слова.

Немайн незаметно соскальзывала в грёзу. Слушала колыбельную на певучем, но, пожалуй, слишком шипящем языке, разглядывала незнакомое родное лицо усталой женщины в богатых старинных одеждах, подбирала темы дипломных проектов ученикам, с торжеством следила из-под руки за уходящим ввысь тяжёлым межпланетным кораблём — и у неё были свои волосы, рыжие-рыжие… Это был уже настоящий сон, после которого не предлагалось: сохранить воспоминание или удалить, оставив лишь смутное осознание, что большую часть видений этой грёзы она забыла навсегда.

Утром — солнышко не взошло, но раз проснулась, значит, утро — Немайн заглянула в тазик с водой, бронзовый, с вычеканенными фигурками словно бы с античных ваз. Прежде, чем умыть лицо, спросила у отражения:

— Кто ты? И что значит AV?