Для тех, кто даёт себе труд видеть и читать знаки.

Африканец, между тем, вместо того, чтобы, отвесив пару обязательных славословий хозяйке и дому, перейти к делу, принялся хвалить «досточтимого Рурикия», то есть себя. Целого презида Пентаполиса! Пять городов слушались его, и он, добрый правитель, привёл их к процветанию, и в каждом стоит его статуя с благодарностью на постаменте, а иной раз и не одна: за годы мудрого правления, за починку акведуков и цистерн, за возведение укреплений и даже за отражение варваров, потому что экзархи Африки, не говоря о центральном правительстве, никак его не поддерживали…

Слова текли дальше, но особого смысла в них вслушиваться, казалось, уже не было. Человек только что, полностью и бесповоротно угробил собственную репутацию, и, кажется, даже не понял этого. Просто потому, что не жил в цивитате Дивед, не понимает, что ценит Моридун. Он хвастается тем, чего здесь принято стыдиться.

Тут сердце Анны пропустило удар.

Она поняла, что сида, с её веками жизни среди кельтских племён и смутными годами учёбы в Константинополе, может не сообразить того, что в её свите видят все, не исключая солдата-баллистария, почти простого: с полуторным жалованием.

— Как думаешь, — шепнула на ухо Эйлет, — этот Рурикий и здесь захочет поставить статую себе?

Даже на могиле прошлого Защитника, Ноуи Старого, нынешний не посмел поставить ничего роскошнее просто большого камня с высеченным именем. Всей роскоши, что текст был вырезан глубоко, и если на плоской стороне зияли латинские буквы, то бока камня покрыла ирландская огама. Людям следует напомнить лишь имя, деяния вспомнятся сами — если есть, что помнить. А облик… Статуя была бы допустима, но Ноуи был искренним христианином и всегда говорил, что важна только душа.

Пока, впрочем, беды особой не было.

До тех пор, пока Немайн, в которой всадник из Африки видел, похоже, только рыжую девочку с уродливыми ушами да простой, без камня, золотой печаткой, не прервала словоизлияния внушительного мужчины с ярким сердоликом в перстне, ещё и изящно вырезанным — как по Анне, так даже слишком изящно… Сида была вежлива, и попросту хотела узнать, чего же посетителю всё-таки нужно, кроме как выразить почтение, что, конечно, всегда ценится? О том, что дармовая трата времени сильных мира сего никогда не ценится, она умолчала, но слегка поджатые губы позволяли прочитать и невысказанное. Тем, кто этого хотел.

Рурикий осёкся. Взглянул на Немайн свысока — рост позволял. Снисходительно улыбнулся, и принялся простыми словами, как ребёнку, объяснять то, что считал само собой разумеющимся. То, что даже знатному человеку на чужбине нужны связи, да и на родине тоже, что человек его дарований безусловно необходим провинции, о которой он мог бы позаботиться не хуже, чем о Пентаполисе. О том, что его титул «досточтимого мужа» не дарован за угождение высшему начальству или другие мнимые заслуги, вроде ложной образованности мудрецов столичного университета, а получен посредством рекомендации на достоинство от благодарных сограждан, свидетельством чему и могут служить посвящённые ему статуи, которые он уже вкратце описал. Поэтому, если светлейшая сенаторская дочь сочтёт возможным принять его свидетельства о титуле и заслугах и отрекомендовать его местному правителю, то он, заняв высокую должность, которая, безусловно, будет ему предложена, возьмётся поспособствовать делам благородной девы и даже, возможно, избавить её от обременения воинской службы.

Он не замечал, как сида чуть откинулась назад — насколько возможно в курульном кресле без спинки; как медленно прижимаются к голове «уродливые», по мнению африканца треугольные уши.

— До тебя довели, как ко мне следует обращаться? — спросила Немайн спокойно. Досточтимый муж, однако, уловил в её словах не то, что холодок — мороз, который сковывает реки.

Даже на Анну дохнуло тенью древнего ужаса битв, стылым ветром иного мира, но и это триполитанец ухитрился понять не так!

— То, что ты временами носишь отцовский перстень, не делает тебя «великолепной», — уверенно сказал он. — Варвары на окраинах цивилизованного мира могут этого не понимать, но мы-то знаем, что титулы выше простой «светлейшей» дочерями сколь угодно заслуженных сенаторов не наследуются. Впрочем, ЗДЕСЬ это не столь уж и важно, и я готов звать тебя «высокородной», «сиятельной» и даже «великолепной», если ты поможешь мне утвердить мой выслуженный многими трудами статус «досточтимого».

Тут-то богиня улыбнулась по-настоящему. Холодной властной насмешкой. С клыками.

— Выслуженный и утерянный. — сказала она. — Ты потерял свои города, а мусульмане не ценят человеческих изображений. Твои статуи наверняка лежат на земле, а верней, пошли на усиление тех укреплений, которые ты не смог защитить. Люди, которые дали тебе рекомендацию, стали подданными халифа — с чего мне теперь слушать их голоса? Если бы ты защитил свои города, ты не бежал бы сюда. Если бы ты защищал их доблестно, экзарх Африки или Италии, а то и сам император подтвердили бы твою достоинство и нашли бы тебе службу.

Она встала — и, наконец, оказалась выше африканца.

— Воины, — окликнула почтовых охранников. — Проводите господина бывшего «досточтимого» до выхода.

Рурикий замер, словно статуя, которые он так любил воздвигать в свою честь. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, точно его забила вездесущая в старинном зале пыль.

Охранники взяли опозоренного всадника под руки, и он покорно позволил себя увести. Его провожали насмешливые взгляды свиты и невесёлая ухмылка самой сиды. Когда полог, колыхнувшись, скрыл незадачливого посетителя, Немайн плюхнулась обратно в курульное кресло, уже не величественно и не изящно, и пробормотала под нос:

— Возможно, он на деле неплохой администратор. Но я впервые вижу человека, превратившегося даже не в памятник себе — в рухнувший монумент. Живой Озимандия.

Поймала недоумённые взгляды всех, кроме Вивиан. Та кивнула.

— Да, — сказала дева-всадница, — я тоже читала Диодора Сицилийского. Брала у Защитника в библиотеке. Вы знаете, что у Клотена целых двести двадцать три книги?

Осеклась под взглядом той, кто, должно быть, видала библиотеки Константинополя.

Тишина в зале стала густой, как туман над вершинами волшебных сидовских холмов. Анна подумала было, что только что стала свидетельницей не просто унижения неудачливого чиновника, а краха целого мира — мира, где статуи и титулы значили больше, чем дела. Это точно был мир больше, чем одного человека.

— Зато, — тихо сказала Эйлет, — теперь он точно не поставит здесь свою статую.

— И слава Богу, — прошептала Анна. — И слава Богу.

Немайн вздохнула. Откачнулась назад, забыв, что у кресла нет спинки. Выпрямилась, полуприкрыв глаза.

— Запускайте следующего!

Приснился раз, бог весть с какой причины,

Советнику Попову странный сон:

Поздравить он министра в именины

В приёмный зал вошёл без панталон

А. К. Толстой

Моридун, мансио «Голова Грифона».

По другую сторону пыльного, но помпезно расшитого полога беседовали те, кому скромность приличествовала уже по самому их сану.

Монах-бритт, худой, да плечистый, перетянутый вервием что повешенная для копчения колбаса — где надо и где не надо, зацепился языками с ещё одним иноземцем — на сей раз аж из далёкой Сирии. Отреагировал на печально-сочувственное: «Так преходит мирская слава». Смуглый, невысокий, с чуть вздутым животом — от избытка постной пищи, а не от обжорства, сириец явно был слегка напуган скорой немилостью влиятельной дамы.

— Вот и не надо нам иноземцев, которые будут учить нас как в Бога веровать, — заметил бритт. — Мало нам было ирландцев, у которых что ни монастырь, то новый устав и все друг друга считают проклятыми и подлежащими геенне огненной, мало римлян, что тыкают нам в лицо тем, что мы, видишь ли, родина Пелагия. Будто Италия или Африка не порождали ересей! Так теперь припёрлись ещё и вы.