— Так это делали, когда весь великий Рим и был одной провинцией…

Как они перебрались из двора в кабинет Лорна? Стоят, рисуют на восковой дощечке наброски, стирают и рисуют снова. Мелькают слова: «кольца», «щитки», «дужки», «крестовина», «квиллоны», «яблоко». По отдельности понятно, вместе — не совсем. Кое-что Немайн приходится объяснять даже Лорну!

Наконец, закончилось тем, что Лорн сказал:

— Вот это — мы попробуем. Если пойдёт хорошо, то сделаем уже к вечеру. А более сложное… будем смотреть, пробовать. Рукоять меча всегда можно поменять.

Немайн помотала головой. Выдала очередной парадокс:

— Нет ничего более постоянного, чем временное. Кроме того, меч должен быть освящён весь, с рукоятью и защитой.

Досточтимый Лорн пожал плечами. Повторил:

— Будем пробовать. Если получится, вечером соберём.

— Значит, к вечеру загляну. Опять будет церемония?

Лорн кивнул.

— Будет. Только та была Защитника, эта будет наша, коллегий. И лучше всего приходи как сейчас. Клотен может и обидеться, если ты, после того как у него была в рабочем платье, к нам явишься в торжественном наряде.

Сида кивнула.

— В торжественном я на освящение меча приду. К Богу можно.

Замолчала на мгновение и тут же, скороговоркой, выпалила:

— Всё, меня уже нет! Я в церковь опаздываю!

Махнула рукой и помчалась бегом, точно, и правда, девчонка-подросток.

Которая опаздывает поговорить с Богом.

Анна вежливо распрощалась с досточтимым Лорном и поспешила вслед за непостижимой наставницей.

Царицей призрачного трона

меня поставила судьба…

Венчает гордый выгиб лба

Червонных кос моих корона.

Черубина де Габриак

Anno 1399 ab Urbe condita, середина июля.

Дивед, Долина Тови, Лланелли

Екатерина Флавия Глантауи разглядывала себя в зеркало. Довольно большое ручное зеркало, из хорошего сплава, который почти не перевирает цвета. Мельком отметила, что косы не растрепались, седина в каштановых волосах не объявилась — и хорошо. Полюбовалась на длинный, с лёгкой горбинкой, классический римский нос, правильные скулы. Подосадовала по поводу большеватого рта с тонкими злыми губами. На самом деле она не такая, рот от отца достался. Тяжёлый подбородок так же привычно не расстраивал — придавал лицу решительности и властности, которых, чего таить, у Екатерины с избытком.

— Вот чего им не хватает? — пробормотала она. — Местные, кстати, мной довольны, зато ругают Клотена. Хотя он правитель куда получше чем мой батюшка… да и я. Люди… Иногда кажется, что Аристотель прав, и вокруг одни «политические существа».

«Им» — это жителям её королевства, именуемого Брихейниог. Сейчас, впрочем, не совсем её, а то и совсем не её: два года Кейндрих верх Риваллон была правящей королевой, за которую приходилось править мужу. Теперь, когда королева овдовела, «они» предпочли вызвать из монастыря её отца, короля Риваллона, чтобы он снова правил королевством вместо дочери.

— Ты всё равно моя наследница, — заявил батюшка законной, в общем-то, правительнице и по-семейному, доброжелательно, узурпировал бывший собственный престол.

Титул-то у Екатерины остался, но и гордость осталась тоже! Так что уже назавтра она уехала, благо — было место где её ждали. Не забыла и печать поменять. Когда-нибудь историки и составители генеалогий будут гадать: королева Брихейниога Кейндрих верх Риваллон и стефанофора Берега Тови Екатерина Флавия Глантауи — одна и та же личность или всё-таки две разные? Сама она в этом вовсе не уверена.

Лично рушила все и всякие намёки!

Не пыталась гостить по редким виллам — как кельтская княгиня по замкам. Тем более, крохотный портовый городок, пропахший рыбой, что стал её столицей, был если не основан, так крещён её предком, святым Эллиу. С тех пор и называется: церковь Эллиу, Лланелли.

За год правления Екатерина успела не так и мало. Снизила налог, но требовала его хоть в медной, да монете, ввела соревнования по метанию дротиков и лучной стрельбе, «позабыв» привычную ирландцам пращу. Зато сама, в полном доспехе и шлеме-личине держала щит-мишень. Страшно было — аж жуть, найдись хороший стрелок, что её ненавидит — и стрела в глаз сойдёт за несчастный случай. Зато как радостно было вручать венки тем, кто бил не в глаз правительнице, а в нарисованное на щите яблочко.

К римским нарядам Екатерина себя тоже приучила. Меньше разрезов, неудобно? Сделала подол шире. На идею навела табличка из слоновой кости, которую удалось купить удивительно дёшево. На ней изображался въезд победоносного императора Ираклия и императрицы Мартины в Иерусалим. Августа сидела в обычном мужском седле, и достаточно широкая одежда — без всяких разрезов! — ей ничуть не мешала.

Позже выяснилось, что ничего этого не было — потому табличку и продавали задёшево в дальние края, а не бережно хранили и показывали детям. Мартину в Иерусалим не пустили, Ираклий скоро тяжело заболел и умер, Святой Город взяли арабы. Екатерина вздохнула и спрятала табличку в сундук. Пройдёт лет триста, и её правнуки будут думать, что на ней изображён въезд в Иерусалим императора Константина и императрицы Елены. Вот им никто не помешал — и со страной всё было хорошо почти столетие.

Что осталось от ирландско-бриттской принцессы, так это страсть к охоте. Для этого и широкие платья пригодились — носиться по лесу, добывая зверя стрелой и рогатиной. Жаль, в новых владениях лесов не так уж и много, больше поросшие, уж насколько смогли, песчаные дюны. Там, где всё-таки поднялись рощи — чаще увидишь домашних свинец на выпасе, чем диких вепрей. Зато вдоль реки, на заливных лугах да в болотцах птицы невидимо. Былая Кейндрих верх Риваллон упивалась погоней, и каков был восторг — перехватив клинок персидским хватом, вонзить острую сталь в ослабевшую шею зверя! Екатерина Глантауи добычу всё чаще скрадывает, сердце внутри сладко замирает от опасности спугнуть дичь раньше, чем сильные руки вскинут лук с наложенной на тетиву меткой стрелой. Самое сладкое — последнее мгновение, выбор, какую имеют цари и охотники: бить или даровать жизнь? Екатерина сама не замечает, что всё чаще милует лебединые да утиные парочки. Всё равно возвращается весёлой, словно накопившаяся в душе тяжесть вылетела со стрелами.

Кейндрих отложила зеркало. Принялась перебирать лежащие на столе свитки, уже не в первый раз. Все — из Моридуна. Казалось бы — ну что там может случиться, кроме ярмарки? Однако вот они — торопливые, но обстоятельные записки от начальника дорог провинции. Вот маленькие, чуть не на ленточках, письма от знакомых в городе: там почему-то пергамент вздорожал чуть не вдвое. Все пишут всем? От Амвросия Аврелия — подробная, достойная быть подшитой в хороший бестиарий статья. А можно и так, тетрадью переписывать: как раз вышло четыре листа in quatro унциалом. Венцом всего — толковое, обстоятельное письмо от самого Клотена Флавия Гулидиена, Защитника Западного Берега и Ирландского Моря, пожизненного префекта города Моридун, префекта младшей вексилляции Второго Августова легиона, и прочая, и прочая. Её, Екатерины Глантауи, нынешнего жениха и сюзерена. Тоже не на пергаменте — его послания, по-солдатски, написаны на тонких деревянных дощечках. Чернила чуть-чуть расплываются, но секретарь попросту делает буквы побольше.

Клотен краток, табличек всего две — сжаты лицом к лицу суровой ниткой, нитка схвачена печатью. Именно это письмо и стоит читать последним. Даже занятно, как одну и ту же юную — или очень молодо выглядящую — особу увидели в Моридуне: разом со всех сторон и каждый кусочек подробно. Вышло как в притче о слепцах ощупывающих слона. Особенно смешно то, что «слон» — невысокая девчушка. Все письма, кроме последнего, главного — лишь кусочки смальты, которые, прежде чем сложить в мозаику, нужно ещё обточить и подогнать друг к другу. Иначе выйдет, что в город разом, в одном теле, заявились: