— Э, а если нам для дела понадобится?

— Оружие из папируса? — ткачиха деланно вскинула брови.

— Зная Немайн… Будет. Если не оружие, так другая штуковина.

— Будете у нас покупать. Берёте же вы кожу у кожевников.

Слово было сказано.

Кожевники!

Те, кто и пергамент делают. Нет в Моридуне отдельной коллегии хартулариев — что не мешает самим выделывателям пергамента не только жить-поживать, но и драть по солиду за лист, а если попросишь много, так по два! По золотой, блестящей, отчеканенной в империи номисме. «Свинцовых» денариев Клотена Гулидиена и городской бронзовой мелочи за лист нужно отдать мешочек. Анна скосила глаза на Одри. Ясно, что её попросту отдали за деньги меньшие, чем налог за вывоз, просто чтобы не выбрасывать мёртвую за борт, но всё равно: девочка-рабыня обошлась вдвое дешевле, чем лист пергамента в дни дороговизны.

— А я видел одну рожу из ихних на галерее… Оп, уже нету. Сбежал.

— Уже шепчутся, небось.

— Решат, что мы их тут совсем разорить решили.

— Свои солиды терять точно не захотят.

— Я вообще слышала, что они как-то заплатили берберским купцам, чтобы те не торговали в Моридуне египетским папирусом.

— Да у них денег таких нет, всей слободой не соберут.

— Так это ж не товар выкупить! Просто сунуть немножко денег навикулярию, чтобы привёз что-нибудь другое.

Вот одна из ткачих печально и незло произносит:

— Без Немайн в городе было тихо.

— Угу, и пергамент по солиду за лист.

— Так и останется. Сама кожа, выделка, потом ещё умащивают по-всякому: чтобы не вонял, чтобы буквы хорошо ложились…

— И кому он нужен будет, золотой? Даже если мы поначалу сделаем лист по кератию, то есть по двенадцати фоллов…

Немайн видели, замечали, но разговор шёл как-то мимо неё. Даже когда её упрекали, взгляд говорящего натыкался на глазастого ребёнка, и тон становился мягче. Впрочем, ей и не хотелось встревать. Коллегии решали вопросы между собой: привычно, не без ругани, но результат был предрешён. Вот и стоит древняя сида в сторонке, любуется на дело своих рук вместе с подругами.

Анна подмигнула наставнице и вернулась к Ангарат — сочинять литанию. Нелёгкое дело! Нужно складно, легко, понятно, но точно описать процесс получения литого папируса так, чтобы точно вышло что-то приличное: то есть все действия, все инструменты. При этом не забыть ритм, поэтику, попросить о помощи правильных святых и вознести хвалу Богу. Это же литания арсаритион, а не колдовское заклинание!

Хорошо хоть, им, римлянкам, не обязательно писать на ирландском или местном. Латинские стихи проще, нужно выдерживать размер и ритм, да и только. То ли дело на местном, где нужно рифмовать начала строк, а то и их середины!

Тут Анна хлопнула себя по лбу и в голос застонала.

К ней немедленно повернулись обеспокоенные лица наставницы и её подруги.

— Они продадут прессы и сита в холмы! Надо сочинять и на местном. И на ирландском тоже!

В который раз поразилась тому, как сида умеет преображаться. Играющий ребёнок, сида-транжира, сида-жадина, имперская аристократка, имперский механик. То, что на мгновение выглянуло на этот раз, было ликом богини. Жёстким, чуть не жестоким.

— Нет. Хотят лить папирус — да учат латынь. Здесь часть империи, а не варварское королевство.

Слова пролились не на обычной местной латыни, а на высокой, на какой в самом Риме разве что сенаторы пишут друг другу письма. Ещё миг — и на месте духа империи снова ушастая девочка, хотя и разумница.

— Красивое и долговечное останется на пергаменте, — пояснила она как сама видит ситуацию с кожевниками. — Священные книги в церкви, договоры, купчие, грамоты на титул… Но кожевники разозлятся всё равно.

Ангарат кивнула.

— Это им как речка в межень: и вода есть, и рыбка ловится, а корабль не пройдёт. И паводка уже никогда не будет.

— А кто цену на пергамент задрал? — спросила Анна. — Вот именно когда нам понадобилось? Кто говорил, мол, куда вы денетесь?

— Вот потому они и назначат тебя второй виноватой, после Немайн, — объяснила Ангарат. — Себя-то они извинят, тем более, что заработать солид для себя — это же хорошо! Это заслуживает прощения. Но если кто ввёл тебя в убыток на нуммий…

Немайн залезла в кошель, вынула тот самый нуммий, которых в фолле аж сорок. Вышло наглядно. Крохотная, тонюсенькая, невесомая чешуйка из бронзы с отчеканенной буквой А. Поинтересовалась:

— На него вообще что-то купить можно?

Анна пожала плечами.

— Овсяной муки, чашку каши сварить.

Сида кивнула. Похоже, цены на овсянку с её времён поменялись не сильно — а сиды её, известно, любят. Неожиданно удивилась Ангарат.

— Ух, как в холмах всё дёшево! У нас на улице за вот такую лепёшечку, да с подмешанной ячменной мукой, два берут. А за варёное яйцо, при торговле вразнос — три.

С рукоятью Лорн взялся работать лично — верно, для того, чтобы не разбираться с кожевниками. Есть отец, официальный глава коллегии, есть другая старшина, пусть договариваются. Как только он уяснил, что с соседей-горожан никто последнюю тунику срывать не будет, на прокорм им останется — утратил интерес и вернулся к разработке эфеса.

Рисунок-рисунком, но он должен понимать, что делает — тогда, глядишь, получится действительно хорошо.

Немайн сложила пальцы так, словно в них уже был сжат эфес меча, и показывала, что она может сделать, что попытаются сделать с ней — враги не дураки, поймут, что у неё за рукоять и будут всё равно пытаться достать руку.

Лорн предлагал конструкции попроще.

Немайн крутила кистью и показывала, каких пальцев ей может стоить упрощение.

Лорн объяснял технологические сложности. Тонкие прутки никак не упрочнишь ударом штамповочного механического молота.

— Так-то я хоть розу изображу, — говорил Лорн. — Но прочность…

Анна уже ничего не разбирала в их разговоре, зато видела, что Немайн понимает почти всё — и после небольших разъяснений уясняет оставшееся. Двое наслаждаются обществом друг друга, обсуждая штамповку чего-то там для меча. Лучший оружейный мастер города и богиня войны, которая сейчас выглядит подростком, хотя может показаться взрослой, может! Платье подружки тут не помеха, а повод. Немайн за ним, точней, в нём, прячется от возможных чувств, своих и чужих. Может, и права. Сколько она в Моридуне, меньше недели? Это человеческая жизнь коротка, хочешь что успеть — поспешай. Как тот мальчишка, что купил себе белобрысую невесту. Отложи, шагни мимо — её, верней всего, давно доели бы чудища на дне океана. Слабое здоровье — отговорка. На востоке империи ввозной сбор за голову раба — два солида. Так что слишком уж дешёвые рабы до Африки или Испании попросту не доживают. Имперский закон запрещает их убивать — но долго ли уморить и без того слабого человечка при долгом переходе?

— Верхнее кольцо можно поменять на штампованную овальную пластину. Совсем хорошо будет для облегчения насверлить в ней дырочек…

Немайн продолжала обсуждение эфеса, точно у неё впереди вечность. Сиды понимают время иначе. Дело даже не в том, что живут долго, а в том, что идёт оно в холмах то медленно, то быстро, то в обратную сторону, а то вообще вбок или под углом. Как это — время вбок, Анна пока не понимает, а Немайн берётся за свои механические формулы — и понимает, что ученицу ещё натаскивать и натаскивать, пока она сможет просто понять объяснение. Хотя, скорее всего, это поймут, в лучшем случае, её дочери. Сида сказала только: «Да, это вам пока рано. Позже.» Улыбалась виновато и печально, так что «позже» может оказаться и через сто лет, и через двести. А до тех пор…

— … литьё по восковой модели тоже интересное решение. Гарду можно будет отливать целиком, и даже если бронза при тех же защитных свойствах окажется тяжелей, изготовить таких эфесов можно будет много…

— … и недёшево. Воск дорогая штука.

— Да в воск носы квинквирем лили!

— У нас одна провинция, а не весь великий Рим.