— Флавия, слушай, — сказала она, — а ведь механики-сифонарии сами верят в то, что ты назвала глупой байкой.

— А? — сида повернула к ней оба уха — и ближнее, и дальнее. Смотрелось диковато, словно глаза на затылке, зато сразу стало видно: тебя слушают очень внимательно.

— Это не над тобой шутили, — повторила всадница, — это над ними кто-то очень успешно поиздевался. Понимаешь? Не тебя проверяли, сами проверку не прошли.

— Не может быть. — отрезала сида. — Они же всё-таки механики!

— На этом их и купили, — заметил кто-то из тех вигилов, что с баграми, — сифонарии же! Самые умные. Признаться, что у них насос испортили, а они не знают, как чинить — гонор не позволил. Так что не просто поверили — ещё и других убедили.

— Похоже на проделки Робина Доброго Малого, — заметил кто-то.

И всё. Удобный виновный был найден — так же, как фэйри в делах о пропаже детей. Нашлись и скептики.

— Нет, не похоже! Он по-крупному не гадит.

— А где тут по-крупному? Он же не сами насосы спёр, ну и сломал не до конца. Сколько тянет полукольцо? Солида два?

— Это если медью по весу, а тут ещё работа…

— Он, наверное, вообще думал, что со временем до людей дойдёт, и насосы нормально починят.

— Это он зря, чтобы его козни раскрыть, видишь, сида понадобилась…

В разговор встряла сида, добавила непонятное про истирание, и про то, что лучше всего подошли бы кольца из чего-то вроде орихалка. Кое-кто аж присвистнул. «Горная медь» ценилась вдвое от оловянистой бронзы. Если взять двенадцать полуколец на насос, да самих насосов четыре… Считай, не меньше двух сотен солидов убытка.

— Доход богатого катафракта за год.

— Ну, для одного человека много, для города не слишком. Как раз в духе Робина…

Настроение вокруг снова менялось: люди ухмылялись, даже сифонарии. Если тебя разыграл Робин Добрый Малый — это уже и не позор, он, всё-таки, легендарный пройдоха с кровью фэйри. Если же провёл он не тебя, а твоих предшественников на должности — так это и вовсе добрый урок и хорошая история. Немайн, кажется, тоже что-то поняла. Тоже громко повинилась перед воинами за то, что мерила их по себе: для неё-то история с подменой тех колец, что на поршне, на те кольца, что на пальце, казалась очевидным розыгрышем. Простили сиду-с-печатью легко и сразу: что с неё взять, они с Робином одна порода. Одни уши, одни мысли…

Когда прибежал взволнованный Данхэм ап Моркан, его встретили с радостью: как же, только собирались тащить насос на фабрику к Лорну, потому что сифонарии не понимают, чего им сида рисует на невозобновимом папирусе, а она отказывается воспринимать их версии устройства уплотнителей, показываемые на пальцах.

— Не слышу деталь!

При том что сама свои варианты чертит бекасьим пером, а не пропевает! А ссора? Поругаться при любой работе недолго, но всё ведь уже хорошо!

Вивиана чувствовала себя собакой, забредшей в скобяную лавку: и люди незлые, и слова отдельные понятны, но о чём идёт речь вообще — не разобрать. Да даже спросить, чтобы понять — непонятно что! Привычно пригорюнилась: и зачем её Клотену такая вот глупая дева, что только и умеет, что скакать на коне, дёргать лук и рубить спатой сверху направо да сверху налево?

Сида, кажется, думала иначе. Обняла обеих приставленных к ней подруг, шепнула на ухо одной и другой благодарность за то, что не стали стоять и смотреть, как резкая ушастая, пусть и «великолепная», рушит для себя всякую возможность остаться в городе. Объяснила, что не привыкла терпеть «шутки», из-за которых могут погибнуть люди. Поломка же важного оборудования — это тоже смерть. Если на рабочего на фабрике упадёт голова водяного молота — быстрая, но бывает, как в случае с насосами, и отложенная. Ведь если бы в городе при слабых насосах случился большой пожар…

Стало понятно: раньше у неё было право быть нетерпимой, да, верно, вылезло боком. Иначе что она, с таким колечком, делает здесь, там, где заканчивается римский мир — а через остров и мир вообще?

Под конец Немайн вообще ляпнула:

— И чего бы я для вас, хороших, только ни сделала!

Это было — словно великий воин отвёл щит, открываясь для удара. Словно под корнями лесного мха блеснуло самородное золото. Словно призванная манком птица сама садится на перчатку…

Вивиане бы подумать, кто любит делать такие подарки и зачем, но мыслей-то в голове и не было, только кровь взыграла, точно пузырящееся бахусовой пеной вино. Если бы ещё дочь оружейника не отвлеклась на рассказ деда о чём-то ремесленном, низком, тогда и в тот миг — неважном до ничтожности… Увы, она отвлеклась на слова о повадках яркой меди и не могла расслышать жаркого шёпота, который всадница влила в треугольные уши волшебного существа.

— А можно приворожить ко мне Клотена? Чтобы меня любил?

Сида уставилась на неё своими огромными глазищами. Сверкнула камнем имперской печатки. Перешла на язык, который Вивиана считала родным, но ох какой неласковый!

— Колдуны и знахари, которые к вреду людей общаются с демонами, подлежат казни мечом. Кодекс Юстиниана, книга девятая, титул восемнадцатый. Здесь иначе?

— Да разве любить меня — вред⁈ — удивилась всадница. — Да и много мне не надо. Даже женится пусть на другой, раз уж таков государственный интерес. Просто пусть и мне чуть-чуть достанется. А?

В ответ снова другой язык, только вместо дружеского журчания греческий звучит, как скрип пыточной машины:

— Вот если тебя приворожить к вот тому вигилу, — сида ткнула пальцем в довольно молодого опциона крючников, — счастлива будешь? Человек, допустим, неплохой.

— Только этот — давно женат… И для всадницы — мелок. И не люблю я его…

— То есть сломать волю другого человека ради тебя — можно, твою ради другого — нельзя?

— Да не нужна я этому типу!

— А вдруг да?

— А он тебе помог? Ты ему обещала, ну, почти что угодно?

Немайн пожала плечами.

— Нет. Помогла мне ты. Что ж, ты сказала, я услышала. Подумаю, помолюсь.

Чуть помолчав, прибавила, настолько в местном стиле, что сразу превратилась из титулованной римлянки в «добрую соседку» из-под ближнего холма:

— Может, чего и выйдет.

Между прочим, когда так говорят сиды — сделают наверняка. Вот каким боком это выйдет — другой разговор…

Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,

Заветные ваши шептать имена,

И вдруг догадаться, какие наркозы

Когда-то рождала для вас глубина!

Николай Гумилев

Моридун. Форум. Храм. Дворец наместника.

Моридун глазами окон и прохожих с интересом и небольшим испугом наблюдал, как маленькая сида тащила за собой рослую всадницу, словно спасательная ракета — многометровую бухту с тросом — соработниками, собеседниками, зеваками. Трос разматывался — спутники осыпались, как окалина с кузнечной заготовки, вспыхивали короткими разговорами, шипели сплетнями.

— Помолиться ей взбрело…

— Кто знает, какие у неё гейсы или обеты…

Немайн слышала всё, что звучало громче фона, и ей было стыдно.

Торопилась она в храм только потому, что не успевала «домой», то есть в мансио Давида. Острая потребность впасть в грёзу накатила внезапно, нежданно — и понятно, почему. Оказывается, способность не замечать неяркие ощущения касается совсем не только звуков, и обращаться с ней нужно особенно осторожно. Ладно, заснула бы в обнимку с разобранным насосом — точней, впала бы в эльфийскую «грёзу», посмешила бы народ, а если бы свалилась посреди улицы?

Если так посудить, то что сида не успевала добраться до почтовой станции, было даже везением. Набожная, до ханжества, аристократка — одно. Холмовая ленивица, спящая днём, другое. Проклятая девица, больная падучей — третье.

Вот, наконец, ступени портика — который, скорее, часть храма, чем просто ограда. Мелькнули удивлённые лица торговцев — тех, кто продаёт свечи, изгнать от храма не удалось ни бичом, ни мечом, ни пламенем. Маленький дворик явно не рассчитан на крёстный ход всем городом, а в языческие времена наверняка ходили в портике под колоннами, не устраивая там ни церковных лавок, ни крестильни, ни ризницы. У дверей храма дремлют два алтарных камня. Латинские аббревиатуры заросли мхом, бахрома огамы отчасти осыпалась, но почему их оставили, понятно: имена императоров Домициана и Констанция стёрлись не до конца. Из церкви их, конечно, вынесли — если они вообще когда-то стояли внутри, но здесь, в дворике, они просто памятники.