Самой нетерпеливой частью Немайн была та, которая, по сути, и была ею: Августина-Ираклия. Не довелось ей ждать отца из походов, разве в лагере с рекогносцировки. Вот и белело её лицо и холодели кончики пальцев. Вот и сливались в трудноразличимое бормотание выверенные латинские слова проповеди, что читал отец Луций. Виновник, вне зависимости от того, что произойдёт и кому достанется выгода. Здание храма контролирует римская миссия, с них с первых и спрос. Потом можно будет проводить грани между небрежением и соучастием. Сейчас римские попы — та надломленная трость, что вопьётся в запястье острым сколом, если на неё опереться.

Вкус причастия она не заметила. Второстепенные чувства ушли на переферию сознания. Может быть, когда всё закончится, она вспомнить вкус сладкого вина и пресного хлеба, запах благовоний и свечного дыма. Сейчас она состояла из зрения и слуха.

Ощутила вспышку ревности, когда чужие руки трогали её Тови. Впитывала, вместе с мечом, выверенные слова благословения.

— Исполни, Господи, наши моления и соблаговоли благословить десницею своею спату сию, рекомую Тови, которую Флавия Немайн желает возложить на бедро своё, дабы стала она средством защиты сирот, вдов, тех, кто молится, и тех, кто трудится, против ярости язычников и неистовств зачинщиков смут и мятежей, которые наводят на Церковь боязнь, страх и ужас.

Каждое слово явно выверили, каждое — оспорили, отвергли по два раза и одобрили по три.

Кропить железо водой не стали, благословили маслом.

Остались мгновения — ничего необычного происходило.

Слова ответного обещания защищать, но не слушаться, Немайн выговаривала точно в воду — людям вокруг они, верно, казались торжественными и весомыми. Вот ухо поймало торопливый шёпот Екатерины на ухо жениху:

— Это же… То, чего не проводят при инавгурации соправителя. Недостающая часть! Только она хитрая, заменила знакомый всем щит на особый меч, спату-защитницу…

Ещё миг — и епископ Теодор привычным движением старого воина продел бегунок ножен в отведённое ему место перевязи. Немайн успела удивиться тому, что ничего так и не случилось, как сверху на неё рухнул столп солнечного света — точно такой, что около полудня заполнял алтарь.

Преосвященный Урбан даже не замялся, не поменял тона, но вместо чина благословения начал скороговоркой произносить слова поставления в епископы. Кисточка с миром, которым он помазал клинок Тови — чтобы не ржавела! — всё ещё была у него в руках.

Немайн, за её реакцию, потом будут выговаривать. Она вылезет боком. Враги сиды будут уверять, что от света Господня она шарахнулась, как чёрт от ладана — только что не сгорела. Кое-кто будет сожалеть, задним числом да со стороны, что не хватило сиде духа ударить Урбана или даже зарубить: мол, столп света и благословлённый меч спасли бы от обвинения в святотатстве. А иные и религиозную войну, что могла бы из этого вырасти, за зло не считали.

Будут говорить и что она поступила верно: заверши Урбан помазание, Немайн оказалась бы повязана с церковью, пришлось бы ей не договариваться даже — упрашивать и умолять, и всё равно оставалась бы она вечно виноватой и вечно неправильной.

Святой Бригите, которую тоже «случайно» рукоположили в епископы, пришлось жить очень осторожно. Она, правда, выкрутилась, но роль влиятельной настоятельницы крупного монастыря была много мельче того, чем бывшая богиня любви могла бы стать. Судьбу карманной крещёной богини прочили и Немайн — только не вышло.

Как только на сиду упал свет, она сорвалась в действие.

Думать было некогда. Реакции были вбиты заранее.

Память Жрицы требовала уходить из света и тепла немедленно — лучевая болезнь неизбежна, но некоторые везунчики, бывало, и после цепной реакции на расстоянии вытянутой руки выживали.

Нервы Августины вспомнили отцовские уроки — как действовать быстро, не теряя достоинства. Тело Жрицы добавило эльфийской грации — и вот она резко, но величаво вышагнула из световой ловушки.

— Поддельное чудо! — крикнула. Рука её нырнула в эфес благословлённого меча, сомкнулась на рукояти и рикассо персидским колющим хватом.

Столп света оставался на месте и беспомощно озарял кусочек плиточного пола. Люди с ужасом смотрели в огромные глаза с необъятными зрачками. Флавия Немайн заглядывала в душу, и взгляд не был человеческим. Словно, и правда, глупые прелаты попытались причислить ко клиру ангела. Сида обвела взглядом замерших прихожан, клириков, власти земные.

Немая сцена, словно в театре.

Сида махнула на людей свободной рукой.

— С вами жить… — бросила негромко.

Тихо, не поворачиваясь к людям спиной, вышла из храма — только ученица тенью метнулась следом.

Когда её хватились — в городе её не было, да и на почтовой станции феодосиевы комнаты стояли пустыми.

Сказка закончилась. Остались враги на севере, враги на западе, церковный раскол, недоверие между деметами и ирландцами, да байки под добрый эль…

Другая сказка в это время только нарождалась.

Через бурные воды Океана уже шло обычное торговое судёнышко, на борту которого в почтовой кожаной сумке путешествовало письмо.

'Амвросий Аврелий, магистр коллегии медиков цивитата Моридун, провинция Валентия — сиятельному Сигерику, комиту процветающей Мериды, шлёт приветствия и почтение.

Да будет ведомо твоему сиятельству, что в нашем хранимом Господом городе случилось прелюбопытное и редкое событие. В начале июня явилась в город девица, происходящая из народа холмов, коий доселе многие почитали то ли сказкой, то ли искажёнными пересказами о временах весьма отдалённых. Тем не менее, деву сию я узрел собственными глазами, и убедился, что она не является поддельной диковиной, на которые плебеи столь охотно глазеют на ярмарках, но является действительно крайне отличающимся от прочих людей своей наружностью наделённым бессмертной душой живым смертным существом, то есть, в определении преосвященного Исидора Севильского, истинной монстрой, подобной описанным им антиподам или блеммиям, что делают набеги на южные области Египта.

Монстра сия оказалась в меру общительна, благонравна и не чужда наукам и искусствам, а потому согласилась побеседовать с избранными медиками, коих я тщательно отобрал, и позволила нам себя осмотреть.

С Божьей помощью я исследовал её со всем тщанием, какого требует наука о природе вещей. Сия дева, именующая себя Флавия Немайн, есть действительно существо иного рода, коего сказители британской древности именовали сидами. И есть она не из числа мелкой да проказливой черни сего народа, но, по всей видимости, одна из Старших сидов — тех, кого в языческой древности глупцы принимали за богов.

Внешний её облик, хоть и приятен глазу, обманчив. Ибо хотя сложен он по подобию обычной юной летами человеческой девы, но отличен ясными, хорошо различимыми чертами. Самой заметной из сих черт являются подвижные, как бы жеребячьи уши. Ушные раковины длинные, заострённые, хрящ необычайно упруг и твёрд. Сие не есть уродство, но совершенное иное устройство, обостряющее слух до пределов, недоступных человеку, дабы слышать ей шёпот листьев, дуновение ветров и шаг зверей лесных. Впрочем, в городской жизни это позволяет услышать вскипевший котёл, отгороженный несколькими стенами, или расслышать проповедь в храме, несмотря на болтающих неподалёку кумушек. Глаза её велики и почти не имеют белков, почему зрачки их способны увеличиваться до пределов, человеку недоступных, и вбирать в себя самый скудный свет — как звёзд и луны, так и обычной масляной лампы, при тусклом свете которой сида не только хорошо ориентируется, но и может разбирать мелкий рукописный текст. Подобное устройство несёт в себе и недостатки: зрение её в сумерках острее, нежели при свете дня, когда зрачки монстры сжимаются в неразличимые точки. Глаза у неё обычного для людей серого цвета, но исполнены нечеловеческой глубины, ибо монстры посылаются нам свыше в качестве предзнаменований и в указание воли Господню. Я, как скромный медик, не осмеливаюсь толковать значение явления сего существа.