С развитым козырьком и мощным продольным гребнем, шлем Немайн напоминал и совсем древний шлем времён Юлиев-Клавдиев, и более поздний тип с гребнем, а развитые височные пластины и назатыльник выдавали сходство с наилучшими по защите из поздних кавалерийских шлемов империи. Бургиньот смотрелся вовсе не как продукт заморских стран или далёкой эпохи, но как квинтэссенция имперского оружейного опыта, воплощённая в неожиданно изящную и удобную в ношении вещь, не требующую даже подшлемника, настолько хороша была амортизирующая подкладка. А ещё длинный козырёк слегка маскировал огромные глаза. Стоило сиде прижать длинные подвижные уши — отличить её от обычной невысокой, но весьма воинственной девицы, становилось невозможно.

Пожалуй, шлем послужил своего рода завершением: Немайн ощутила, что готова идти в церковь. Ей ведь не «отстоять службу, оттосковать проповедь, схватить причастие и убежать», как знакомый батюшка, бывало, описывал поведение прихожан. Ей предстоит воссоединиться с Тови. Несмотря на всего одну ночь разлуки, по своему мечу сида успела соскучиться. В коридоре уже ожидала Анна. У выхода из дома, под скрип дверей, присоединился достопочтенный Давид со всем семейством. Кто бы сомневался, что они не пропустят эту службу и возможность явиться вместе с виновницей торжества! И сколько бы Немайн ни осознавала, что начальнику дорог политически выгодно сопроводить её в качестве почётного эскорта, с ним и его семьёй рядом она почувствовала себя уверенней. Немайн даже легко вернула улыбку его второй дочери, подмигнула впервые присоединившемуся к подобной процессии Кейру. Когда Анна одними глазами указала на примкнувшего к процессии русоволосого мужчину, ведущего за руки двух девочек, лет двенадцати и четырнадцати, стало вовсе спокойно и чуточку радостно.

Если Анна Ивановна вызвала в город мужа и дочерей, всё совершенно точно будет хорошо.

Знакомый храм был залит светом нового дня, лучи невысоко поднявшегося солнца меняли его до неузнаваемости. Куда и девался полуденный столп света в алтаре? Сейчас там было обычно, обыденно, зато чёрно-белые ряды святых выступили из тьмы и встали за спинами верующих, будто церковь небесная подкрепила ряды церкви земной.

Немайн понимала, что при языческих императорах здесь была всего лишь дыра в потолке, а не хитрая башенка, которая меняла настроение внутри в зависимости от времени суток, сезона, погоды. Небольшая, казалось бы, надстройка, превратила здание в собственную противоположность: вместо демонстрации телесности статуй, колонн и вотивных камней храм ныне показывал пространство, упорядоченную, заполненную игрой света и тьмы пустоту, у которой был характер, настроение, цель.

Вот, например, во время обедни святые и мученики оживают, становятся близкими — только руку протяни. Говорят без слов: смерти нет, живи правильно, и не умрёшь — просто перейдёшь из своей части церкви в нашу.

Шорох одежд. Пение хора. Мощный голос брата Марка, пролетающий, казалось, и туда, за стены, внутрь мозаик и фресок. Немайн щурилась от света, втягивая терпкий воздух, насыщенный ладаном и воском — и вдруг ощутила тот самый диссонанс. Не ошибку, нет — но словно фальшивую ноту в стройном песнопении…

Это была даже не неправильность — непонятность. Скажи кому, что сиде не по вкусу таинственность, засмеют, но это так и есть. Немайн любила не загадки, а разгадки.

Служба начала отвлекать и раздражать. Немайн крестилась, молилась — по привычке, забывая, что латинская служба этих времён — не та, к которой она привыкла. С языка слетали греческие слова… а иной раз и вовсе непонятные здешним людям русские. Часть существа сиды, занятая обедней была, пожалуй, глупей иной собаки или лошади — зато остальной мозг едва не вскипал, пытаясь даже не найти ответ, а понять — что не так-то?

Немайн казалось, будто она пялится на рисунок Мориса Эшера, и никак не может сообразить: в чём подвох? Почему она видит то, чего не может быть?

Сида скосила глаза на Анну — увидела обычную прихожанку, привычно переживающую службу. Без истовости и надрыва, но не в пустой скуке. Давид явно, как и сама Немайн, думал о другом, косился на вторую дочь. Эйлет ждала события — то ли церемонии, то ли отцовского разрешения объехать всю небольшую страну. Клотен и Екатерина держались за руки и думали и молились друг о друге. Лорн, стоя в церкви, оставался в мастерских. Данхэм беседовал с Богом сам и о своём. Ангарат… Ангарат, непоседа, крутила головой и даже чуть морщила нос. Немайн хотела было, как старшая подруга, сделать несколько осторожных, неслышных шагов вбок, оказаться рядом и наставить девочку на путь истинный… как поймала серьёзный, совершенно взрослый, встревоженный взгляд.

Немайн медленно, очень медленно, прикрыла и раскрыла веки.

Ангарат мгновенно успокоилась и ответила таким же, чуть более быстрым сигналом.

Что-то было не так на самом деле.

Что?

Немайн прикусила губу. Ещё раз окинула взглядом прихожан, клир, алтарь, росписи и мозаики — и, наконец, поняла, что именно ей показалось чудесным, а значит, неправильным.

Свет лежал на процессиях святых и мучеников равномерно — по всем четырём стенам храма. А солнышко, оно одно, на юго-востоке. Однако та стена, которая должна бы оказаться во мраке, была отлично освещена!

В памяти вспышкой мелькнула пушкинская лицейская шутка, когда он приписал к чужому началу стихов о восходе, которое один из лицеистов украл из чужого описания заката:

'Блеснул на западе румяный царь природы…

И изумлённые народы

Не знают, что им предпринять:

Ложиться спать или вставать.'

Немайн подозревала, что народы начали бы молиться — любые проповедники имели бы огромный успех.

Впрочем, то, что в масштабах планеты проделать может разве цивилизация божественной, по земным меркам, силы, внутри небольшого храма вполне подвластно технологии античной. Зеркала и световоды здесь отлично известны… и до сего дня Немайн их применения в этом храме не видала.

А сегодня что? Верно, особый случай, церемония освящения меча.

Может быть, её хотят украсить.

Может быть, её хотят сорвать.

Может быть, её собираются превратить в нечто совершенно иное.

В висках точно флаги на ветру заполоскались.

По счастью, дошло до проповеди, и, хотя женщине в храме говорить и нехорошо, сейчас было как раз такое исключение, какое и апостол бы одобрил.

Немайн сделала полушаг назад, чуть отклонилась к уху ученицы.

— Возможна подделка чуда. Передай: Давиду, Клотену, Риоку.

Давиду первому: важно, чтобы с почтовыми курьерами не разлетелись вредоносные слухи. Досточтимый начальник дорог не может закупорить молву, но притормозить — ещё как.

Клотен — правитель, должен знать.

Риок — командир вигилов. Будет преступление — ему разбираться да хватать виноватых.

Лицо Анны побелело, но кивнула она решительно — и мгновенно исчезла позади, среди толпы.

Теперь оставалось только ждать и быть готовой.

Ждать она умела.

Ждать — сущность космической программы.

Даже когда есть атомные двигатели. Даже когда сенсоры видят в Солнечной системе каждый камень. Эти, более цивилизованные времена Жрица застала краем — и одновременно сама была одним из краеугольных камней, которые создали эпоху. Но даже тогда расстояния оставались слишком велики, срок человеческой жизни слишком мал, а ракеты… Ракеты иногда взрывались.

Жрице приходилось ждать, протекать вместе со временем сквозь сроки разработки и подготовки, торговаться с судьбой, выбирая между скоростью и безопасностью, готовиться самой и ждать, пока будут готовы другие. Слепящий в невыносимом блеске, громогласный старт ракеты лишь отсекал одно ожидание от другого. Годы подготовки. Секунды старта. Месяцы полёта.

Готовность же — всего лишь другая сторона деятельного ожидания.

Суть долгоживущей лунной эльфийки вообще принимала ожидание как непременную часть жизни. Её время оставалось невозобновимым ресурсом, оно тоже могло прерваться, но всё-таки его было много.