Сириец пожал плечами — и тут же нервно поправил некогда роскошное, но теперь изрядно потёртое одеяние.

— Мы просто смиренно ищем места под новую обитель, не желая жить под агарянами.

— Так вы говорите теперь, пока без места. А дай вам землю, да дай вам людей в такие клиенты, что раб дышит вольней, сразу правителей поучать возьмётесь.

К спорящей братии быстрыми шагами подошёл представитель римской миссии. Тот самый брат Марк, которого приор прислал извиняться! Настроение у него было сумрачное: кому нравится публично каяться? Лучше, конечно, на приёме у великолепной, чем на площади перед храмом, перед небольшой свитой и понимающими людьми, чем перед смакующей унижение толпой, но всё равно же на душе мерзко, словно подошёл ты к большой грязной луже в коей плещутся свиньи, и теперь должен возлечь меж ними, обдаться грязью и хрюкать.

Марк оглядел бритта и сирийца и содрогнулся. Что толпа местных полуязычников? Простые души, кои можно спасти увещеванием да проповедью. Зато как возрадуются эти вот, слушая смиренное уничижение слуги Святого престола, пусть и не из первых. Разум искал выхода из западни — и нашёл. Память подсказала! Брат Марк выбрал такой слащавый тон, что самого слегка перекосило, и обратился к сирийцу:

— Отче, а это не вас о прошлом годе грубые пунийцы вышибли из славной митрополии Карфагена за упорствование в монофизитской ереси? И даже императорский рескрипт о вспомоществовании не помог?

Щека сирийца дёрнулась, будто Марк ему пощёчину влепил.

— Томос царя Константа запрещает споры о количестве природ и воль во Христе! — возопил он. — И мы добрые христиане, которые…

— Побивают палками и камнями сторонников истинной веры, а потом отворяют ворота городов агарянам и филистимлянам?

— Не верных, но злых диафизитов, ослушников воли вечного августа!

Брат Марк ткнул бритта локтем в бок.

— Слыхал, брат? Вас они, стало быть, тоже намерены забивать до смерти. Вы-то не только во две воли господа нашего веруете, так ещё и тихонько переписываете труды богомерзкого Пелагия, вместо того, чтобы все их сжечь.

— Оппонента надо знать, — возразил бритт. — Иначе спорить выйдет только вот как они: дубьём да каменьем.

Марк вздохнул.

— Оно так, только ваши же, начитавшись Пелагия, смеют отрицать предопределение душ человеческих Господом нашим ко спасению.

— Не ко спасению. Только к падению и ко аду. Не может всеблагой Господь обрекать людей на зло.

— Не Господь это делает, но сами они!

— Тогда при чём здесь предопределение?

— Потому что Господь предзнает, что они выберут своею волей!

— И ничего не делает, дабы спасти их? Не верю, ибо не может Господь попускать такого зла!

— Смотри. Блаженный Августин это объясняет так…

— Зло не может быть объясняемо, только осуждаемо и искореняемо, или терпимо до поры!

— Ну какое же тут зло? Просто есть те, кто спасутся, и есть те, кто нет. Я, как добрый христианин, вероятно, предопределён спастись…

— Да какой ты христианин⁈ Ты августинианин!

За пыльным пологом, отвлекая сидящую в курульном кресле сиду от очередного посетителя, бледная Эйлет доложила о переходе монашеских споров в рукоприкладство и мордобитие. Та лишь покачала головой с материнской укоризной и попросила кружечку яблочного отвара — промочить горло.

Анна не могла не попросить и себе одну.

Если монофизиты дерутся с диафизитами, а пелагиане с августинианами, то им, древней богине да колдунье, пусть крещёным и искренне верующим, можно спокойно смаковать яблочный отвар.

Большинство посетителей было, увы, скучными и предсказуемыми. Споры, склоки, желание денег, на которые Немайн оказалась неожиданно прижимиста — а ведь её сочли было сидой-транжирой, и просьбы визитёров из разных комнат зачастую отличались только размером сумм, которые они считали допустимым попросить и реальным получить.

Впрочем, были и действительно полезные люди.

От коллегии ткачей, точней, ткачих — мужчин туда не допускали со времён, когда коллегия была императорским гинекеем — забежала девица с медным колечком на пальце — медном-то медном, да среди меди играл тонкой резьбой камеи голубой халцедон. Не слишком богата, не глава коллегии, но мастерица уважаемая. Если вспомнить, что глава носит дитя на последнем месяце, так никого лучше ткачихи и прислать не могли.

Наряд ткачихи был слишком ярок для всадницы, но почтенной гражданке подходил ещё как. Анна разом почувствовала родственную душу, что умела показать себя такой, какой хочется, не потеряв и капли достоинства. Ткачихе явно хотелось показать искусство и умение — вот и переливалась всеми оттенками, как осенний лес на закате. Голову венчало то, что могло бы быть скромным греческим узлом, будь оно подвязано платком, или одной скромной лентой — только лент было множество, словно ткачиха решила носить в волосах коллекцию образцов.

Она опустила подношение к ногам Немайн — тончайшую шерсть в жёлто-зелёную полоску, яркую, словно крыло экзотической птицы. Сида засмотрелась — и ткачиха аж просияла от внимания и одобрения великолепной, которой и лучший шёлк дозволен. Раз такая дама довольна — значит, работа, выше любых похвал. Тогда ткачихам не грех и спросить о чём. Или ткнуть пальцем в Анну, стоящую лишь в паре шагов от кресла сиды и пожаловаться:

— Пока эта вот не приехала, всё было ладно! А теперь пошли её проделки! Механики как бешеные скупают пергамент — уже сотню золотых истратили! Цены взлетели, а сыскать всё равно невозможно: все запасаются, пока не кончился. Папируса-то нет, а торговые книги вести как-то надо! Вы ж мать их коллегии — уймите своих детишек-то!

Немайн сидела, не стояла — вот и удержала позу. Только уши взлетели вверх да повернулись чуть вперёд. Потом вся она развернулась к Анне, но спросила не о пергаменте:

— Это с каких именно пор я, видите ли, мать коллегии механиков?

Ответов она получила сразу три.

— Со вчера. — от Эйлет.

— Э, а кто ещё? Все их парни служат в баллистариях, и если ты их центурион… — от ткачихи.

— Просто глава увлёкся и не может явиться засвидетельствовать, — скороговоркой объяснила Анна. — Допишет учебник для нашей школы и придёт, поклонится. С решением Защитника он и то, поругавшись, смирился бы, а собачиться сразу в тобой и с Клотеном Гулидиеном… Глава механиков — вредный старик, но совсем-совсем не дурак. И мы больше не скупаем пергамент, сто золотых — это всё, что я смогла собрать. Мы, знаешь ли, не Крёзы, не Крассы и не Тримальхионы.

Сида дёрнула ухом и подвела итог:

— Вот когда глава засвидетельствует, когда мы сядем и решим, что следует мне, как матери, и механикам, как детям, вот тогда я и буду принимать жалобы. Зато помочь вашему горю могу уже сейчас, да и механикам немного собью спесь. Могли ведь и предупредить другие солидные коллегии, что ничего страшного не происходит, верно?

Анна помолчала. Никогда не думала, что ей придётся когда-нибудь отвечать за коллегию, из которой её, по сути, изгнали.

— Могли, — признала она. — Сглупили, были не правы. Извините, соседи. Наставница знает, как вам помочь, я же буду помогать ей, и остальных механиков заставлю, если надо, захотят они или нет.

— Да всё уже решено и прощено, — отмахнулась ткачиха. — Между соседями случается. У нас запасов хватит вести записи, пока цена не спадёт. Если скупки больше не будет, то всё разрешилось.

— Но осадочек остался, — неожиданно жёстко вставила Немайн. — Вот чтобы его не было, я к вам сегодня вечерком забегу и кое-чего сделаю… это если вы и со льном работаете.

Ткачиха кивнула и дёрнула из волос одну из лент.

— Вот пример. Прясть и ткань лён не такое почтенное занятие, как работать с шерстью, но те, у кого кольца медные да бронзовые, им не брезгуют. Многие работают на дому, коллегия только следит за качеством. А что нужно-то? Рубашки, простыни да покрывала, пологи да гобелены это мы, а канаты да паруса, извини, другое мастерство. Там мужчины работают.