— Нужны мне льняные очёски, — сказала Немайн. — Хорошо, если их перед тем, как я прибегу, хорошо проварить. Ещё несколько отрезов шерстяной ткани, такой, чтобы грязи в шерсти было поменьше, но шерстяного жира побольше.

Ткачиха пожала плечами.

— Сделать можно. А что получится-то? Чудо вроде летающей волынки?

Немайн улыбнулась.

— Если получится, увидите. И да, летать оно тоже сможет, но потом. А если совсем ничего не выйдет… Извинюсь да заплачу за хлопоты.

Потом пошла обычная работа.

Словно Анна и в город не выбиралась!

Вот арендатор, по одежде зажиточный, да руки в мозолях не от копейного древка или лука, а под тщательно вычищенными ногтями не то, что каёмка — следы того, что она на этих руках дело обычное. Кольцо не без претензии, но вместо самого простенького камня — стеклянная паста. То ли обманули дурака, то ли дурак считает остальных ещё глупей и нарочно носит подделку.

Просит он самую малость, убрать у него из погреба жирня. Расписывает прямо так, что видишь его уютный подвал, полки с сырами, бочки с двойным элем, тюки с мукой, копчёности под потолком. Гладкое старое дерево, крепенький чисто выметенный пол, под потолком светильник на чуток изоржавленной цепи. Только пахнет в погребе не дымком да вяленым мясом, стоит сладковатый запах, будто бы от гнилых яблок, да и кисленьким потягивает.

— Жирень, он же на нуммий сожрёт, значит, да на сорок попортит. И вонь, значит, любит чтобы была.

Немайн склонила к плечу голову, спросила:

— Ну а я-то здесь причём?

Дёрнула ухом так, что становилось понятно: она хорошо знает ответ.

Арендатор потёр рукой обветренный подбородок, хмыкнул.

— Ну так ты, значит, холмовая же. Выручить, значит, точно можешь.

Увидел, что высокородная молчит и даже ушами не дёргает, поскрёб затылок и пустился в объяснения:

— Монастырь с наших земель, значит, ушёл — монахи святой молитвой нечисть не изгонят. Короля, чтобы власть имел над иным миром, у нас, значит, нет, мы не королевство, а, значит, провинция. Вместо короля священную власть над нами должен иметь, значит, император, но императора у нас, значит, тоже нету. Клотен Гулидиен это Защитник, значит, от злых людей, а не от волшебных напастей. Была хорошая колдунья, так и ту, значит, великолепная себе в ученицы забрала. И что делать простому-то люду со всякой, значит, волшебной неурядицей?

Немайн, пока выслушала всё это, правым ухом всё-таки разок пошевелила, да бровь приподняла.

— Неправда! — встряла Эйлет. — Есть у нас священная власть! Вот как раз…

И осеклась. Кажется, нарвалась на тот самый, «не свой» секрет — вон как скосилась на Немайн, да губы сжала покрепче, чтобы тайное не вылетело ненароком.

— Я не единственная волшебница в стране! — возмутилась Анна.

И умолкла. Ведьма не единственная, но кто ещё в округе Рос возьмётся вывести жирня, пусть и мелкого? Есть ещё жёны да дочери механиков, но они не поедут в холмы, не захотят возиться с нечистью, руки пачкать. Есть деревенские травницы — так у иных у самих, верно, жирни по погребам отъедаются.

Теперь задумалась Немайн. Анна её понимала. Не дело для целой богини с жирнями воевать. Тем более, жирень появляется не просто так, а как наказание за жадность. Потому от него монахи и помогают: молениями да отпущением грехов. Суровый иеромонах исповедует, потом будет долго водить пальцем в пенитенциалии, он же покаянная книга, там и сыщет, какую епитимью следует отбыть. Заодно предложит поддержать раскаяние молитвами братии — за доброе подношение, не без того. Только купленные за деньги чужие молитвы помогают плохо и не надолго, ну а самому себя карать, как в покаянной книге написано, веселья мало…

Остаётся идти к хорошей волшебнице с холмовой кровью — или уж терпеть в погребе вонючего паразита.

На месте Немайн Анна попросту заломила бы цену до неприемлемой, да и только. Сида же только улыбнулась.

— Ты же не ждёшь, что я вот так сорвусь из города в холмы по твоему слову? Жирень штука для жизни неопасная, потерпишь. Мне Защитник присоветовал выбраться при случае за город, страну посмотреть — буду проезжать мимо, могу и помочь. Нет — жди следующей оказии. Если же невтерпёж терпеть вонючку или соседи посмеиваются — построй отдельное от дома хранилище малость поодаль, новое, и без материалов из старого погреба. Глядишь, в новом жирень не поселится.

Арендатор почесал затылок. Не сказать, что он сильно разочаровался — скорее, наоборот, слегка зауважал «холмовую».

— Так, значит, и сделаю, — пробурчал он. — Только если уж проезжать будешь, великолепная да великодушная, не забудь великодушно-то ко мне заглянуть. А то жирень, он, значит, хоть и не опасный, но очень уж противный.

Немайн улыбнулась, её уши слегка дёрнулись.

— Не забуду, — сказала она. — Но помни: жадность — один из смертных грехов. Лучше уж потратиться, чем терпеть вонь в погребе.

Арендатор поклонился, чуть более почтительно, чем в начале, и вышел, оставив за собой лёгкий запах пота и земли. Немайн вздохнула и откинулась назад, насколько это позволяло курульное кресло. Её уши заняли расслабленную среднюю позицию, которую она почему-то называла «диаметральной плоскостью», а взгляд стал задумчивым, будто она уже представляла, какую нечисть потребует извести следующий проситель.

Приёмные часы — не мир, закончились не взрывом и не всхлипом, а всего-навсего обедом. Прямо в комнату перед торжественным залом принесли трёхногий круглый стол, и досточтимый Давид, начальник дорог провинции, заглянул к важной гостье да дочерям перехватить кусок. Потчевали свиту сиды да тех из важных гостей, кто не ушёл — и Анна сама не поняла, как оказалась рядышком с ушастой наставницей. Еду всем подали одинаковую: снова выручил круглый, уравнивающий пирующих, стол, разве сиде, конечно, опять поставили двойное кресло. Равный кусок получили один из важнейших всадников провинции, сида в волшебном плаще, который просто грех портить нашивками скромного центурионского ранга, провинциальная мать семейства (заодно колдунья) Анна, телохранительница Защитника Вивиана, солдат-баллистарий (на полуторном жаловании), римский монах с подбитым глазом, и бербер-навикулярий, которого и принять-то не успели. Никто не ворчал: в отличие от заслуженной дневными трудами вечерней трапезы, днём в Моридуне ели наскоро, ненадолго отрываясь от дел. Готовка тоже отличалась от римской куда сильней, да ещё и холмовая кухня присутствовала: Немайн поделилась рецептом «холмового кролика», в котором кролика-то и не было, а были просто жареный хлеб и сыр. Чтобы вышло сытней, и не так бедно — оказывается, там в холмах сиды с жиру не бесятся, и простецкую пастушескую еду зовут дичью — хозяевам и важным гостям предложили молочный суп на куриных потрохах и пирожки с лесными орехами.

На сей раз суп разнесли в небольших чашечках, по одной на двоих — и сида в который раз посрамила скептиков, что надеялись что греческой суповой ложкой на тоненькой витой ручке пользоваться она не умеет — почему вечерние супы из общего котла и не ест. Ну вот, днём ест. Аккуратно, в очередь, не забывая промакивать губы платком — а вот баллистарий, например, ложечку на втором черпании упустил между пальцев, огрубевших от тугой тетивы да грубых деталей боевых машин. После чего ухмыльнулся, сказал:

— Легионеров трудности не пугают! — и в два глотка отпил свою долю супа прямо из чашки.

Навикулярий печально осмотрел суп, уточнил, что там таки мясо в молоке, и, вздохнув, налёг на «кроликов», в которых был сыр, но не было мяса, да на пирожки. Среди берберов добрая треть — иудеи.

Зато брат Марк продемонстрировал отличные застольные манеры. Извинился за очередную выходку, и тут же сам себя простил:

— Зато не сидим за одним столом с еретиком.

Иудей его, судя по всему, в качестве товарища по застолью вполне устраивал.

Монах-бритт, растирая костяшки пальцев, хмуро кивнул. Это уже после того, как он поставил брату Марку украшение под глаз, выяснилось, что он не совсем пелагианин, а только «полу-» — что римские кафолики могут сколько угодно считать сомнительным, но соборами не осуждено, и поддержано той же африканской церковью.