— Местный ей не родной, — пояснила Вивиан. — Совершенно точно. Вот она я — родилась в городе, но выросла именно в холмах, и потому скажу: болтает сида на нём здорово, но про простые вещи. Когда дело доходит до сложных, она не вставляет в речь слова из других языков, не пытается передать что-то описанием — просто уходит в ирландский, в латынь, на которых она знает много непонятных мне слов. А вот родной… не поручусь, но молилась она по-гречески, и когда стало совсем сложно — когда говорила с механиками — то на него и перешла, и хотя я ничего уже не понимала, было в её словах что-то… вот как если песню не петь, а рассказывать, в ней всё равно остаётся что-то песенное, правда?

Клотен кивнул. Поэтика — так это называется, и очень трудно переносится с одного языка на другой, разве только это уже и не вовсе разные языки, а говоры внутри одного…

Вивиан между тем рассказывала, как и с механиками дошло до рисунков и записок на пергаментной скоблёнке, всадница решила было что и здесь ушастая нахваталась по верхам… когда верхушка коллегии механиков вдруг смолкла — и после витиеватого извинения склонилась в поясном поклоне.

Они Немайн, оказывается, не отходя от наново разобранного насоса, экзамен устроили! Сперва гоняли как ученицу, потом как подмастерье, потом как мастера… А потом она им показала какую-то запись, в которой числа — не неизвестные, а известные, но произвольные! — заменяются буквами, и с которую здесь, в Моридуне, никто применять не умел. И в Африке тоже никто, да и в самом Константинополе таких можно перечесть по пальцам: говорят, есть старый механик, что преподаёт в императорском университете, который за мудрость и заслуги давно пожалован высшей степенью сенаторского достоинства, да несколько его особенно одарённых учеников.

— А вот в коллегию они её брать не хотят. — сообщила Вивиана. — Потому, что брать надо будет сразу главой-магистриссой, потому что у них нет никого лучше, а потом гнать всех прочих в ученики… а они своё дело знают и выполняют хорошо. Говорят, беда в том, что слово «механик» стало означать два разных, но схожих дела… Я так понимаю, это как у моряков: главный на корабле — капитан, но если он ходит вдоль берега от Диврина до Лланелли, то он наутарий, может подняться до почётного гражданина, но и только, а если через океан, в Бургидалу Аквитанскую, Лузитанию или Африку — он навикулярий, и может стать равен лучшим из всадников.

Защитник улыбнулся. Вивиан чуть-чуть преуменьшила ситуацию — как среди моряков, так и среди механиков. С моряками просто: в империи капитаны и владельцы кораблей дальнего плавания стоят выше всадников и ниже сенаторов. В Диведе, где все сенаторы — это правитель с роднёй, морская элита и считается равной лучшим всадникам, и даже не жалуется — слишком много общих дел. Правда, это не мешает им добывать себе кольца-печати, по статусу лишь самую чуть не дотягивающие до сенаторских.

С механиками дело обстоит куда размашистей.

Даже нынешний глава, бывало, сквозь зубы. но признавал: его коллегия, на деле, это, скорее, техниты — те, кто освоил навык, искусство, но не довёл его до уровня постижения. Так же как люди, что читают Писание: неграмотный видит закорючки, и едва научившийся разбирать слова ценит буквы священной книги и готов умереть за единственную — лишь бы была верно начертана. Образованный видит слова и предложения, и играет трактовками, как выдра камешками: вырывает из текста, перетасовывает, остроумничает, как юрист в суде — так, что можно поверить будто апостол или даже Спаситель имел в виду не то, что говорил или писал. Из-за таких весельчаков не продохнуть от ересей. Но и те, кто почитает буквы, и те, кто играет словами, неправы. Истинно понимать Бога сами люди не могут — неважно, через верность буквам или попытки выжать из текста больше, чем написано.

— Мелки! — поднимал палец старый механик, и становился похож на бродячего проповедника, какие в эти времена почти перевелись, но изредка ещё встречаются на землях Британии. — Мелки мы, человеки, для такого понимания. Сверху должно придти, пролиться в эту чашу!

И тыкал пальцем в морщины на лбу.

Только если чаша мала, много в неё не наберёшь, даже если таинственное знание и рухнет на тебя водопадом. Потому настоящего механика готовить долго. Потому их почти нет, но Деметия — тогда ещё не Дивед! — некогда знала одного. Клотену о нём в детстве отец сказки рассказывал.

Не об одном из тех, кто умеет содержать и использовать механизмы, кто может воспроизвести известную машину по образцу. Так, по образцам, люди строят и дома, и города…

О том, кто мог отвести от народа или войска беду, изобретя машину совершенно новую, невиданную. Или — возвести совершенно новый, невиданный город. Или храм.

О местной коллегии, тех, кого тренировали при легионе, Ноуи отзывался так: 'Они подобны колесницам: умеют ходить только по дороге и сразу застревают, стоит вывернуть в поля. Они подмастерья, которых называют мастерами, потому что настоящие слишком редки — ведь кто согласится, чтобы его дом строил недоучка? Беда в том, что других нам взять негде. Давно, как бы не при Константине Великом, губернатор нашей провинции обнаружил, что в шахтах близ Луэнцина более не добывают золото, хотя жила не иссякла. Был ли губернатор честен, или был он вор, заботился о казне провинции или о собственной — это его обеспокоило, и он поспешил узнать, что случилось. Оказалось, что в золотые шахты сквозь землю просачивается вода, и её до времени убирали хитрые машины — водоотливные колёса. Они продолжали работать и дальше, но силы им хватало только до некоей глубины — дальше побеждал подземный поток, и люди уже не могли дробить заступами жилы полупрозрачного камня, среди которого встречались золотые крупинки.

Губернатор велел пробить новые шахты недалеко от старых, надеясь, что в них найдётся достаточно золота, чтобы оправдать труды, и хотя бы кормить горняков и их семьи. Ему совершенно не нужны были отчаявшиеся, голодные, храбрые люди. Трусы-то под землю не лезут, страшно.

Когда мастера легиона — те самые, которые могут содержать машину и даже собрать её подобие, люди дотошные и трудолюбивые, подобрали места для новых работ, оказалось, что там уже копали — задолго до прихода римлян деметы добывали золото, выкапывая глубокие ямы, из которых и работали сразу во все стороны — без креплений, без лебёдок, без нормальных ламп. Мои мастера мне говорят, что у древних получалось что-то вроде внутренности пузатого кувшина — округлое, тёмное, готовое обрушиться нутро — и узенькое горлышко, через которое куски породы поднимали в корзинах наверх. Они даже не добрались до подземного потока — из закопушек их прогонял страх обвала, а нет — так обвал действительно происходил. Мои горняки достали из засыпанных ям немало костей…

Разумеется, они догадались, что можно расти вширь. Это просто, это умеют даже варвары — всё те же дома, та же одежда, та же деревянная соха, те же копья и тесаки. Так растёт лишайник на береговых скалах. Народы Британии тоже утратили способность расти вверх — без конца, без предела. Мы стелющийся вереск, а не деревья. Но если уйдут те, кто умеет обращаться с машинами, ковать железные плуги или поддерживать землю, чтобы она продолжала дарить урожаи — мы уменьшимся. Станем полевой травой, мхом с торфяника, а то и таким же лишайником, как германцы, разве другого цвета. Ты же видел: на белом известняке растёт зелёный, а белый, как плесень — на розовом песчанике.

Может быть, саксы когда-нибудь выучат сноровку-другую. От нас они не берут ничего, но могут научиться от франков или римской церкви. Тогда уже они станут мхом, травой, вереском, но не деревьями.

Главное, чему римляне, умные варвары, ловко перенимавшие сноровки более высоких народов, научились у греков — тому, как можно самим расти вверх. Стать деревьями.

Это трудно, и это получается не у всех. Прежние деметы так не умели. Сотни лет они пробивали новые стволы шахт, довольствуясь всё более и более бедной рудой, всё более и более редкими золотыми пылинками. Скорее всего, именно поэтому наш народ не стал ссориться с римлянами и отдал им бесполезный кусок земли, добыча с которого не позволяла прокормиться — в обмен на мир и союз.