Приор кивнул и без особой охоты передал ему свинцовую табличку.

Пришло время начинать серьёзный разговор. Немайн решила выступить первой.

— Я не «та самая», — сказала она. — Кто слышал, тем напоминаю, кто не слышал — пусть услышит. Я не сестра и не жена Нуаде Среброрукому, я не сражалась с сынами Миля при Тальтиу, я не сидела вороной на плече Кухулина, я вообще вороной оборачиваться не могу. Я не обращала воинов в безумие во время схваток за быка из Куальгне, и я не предрекала разрушение Дома Да Дерга. Меня неправильно называть Бадб, Морриган, Немезидой и именами других добрых или злых языческих божеств — то есть, согласно Аврелию Августину, ангелов или демонов. Ну вот так мне с прозвищем повезло. Могла бы поменять, но отец Луций прав — не поможет. Глаза и уши останутся, и кто захочет увидеть во мне нечеловека — увидит. Вот так, преосвященные епископы, святой отец.

Замолчала. Сунула в рот, что попалось под руку, зажевала, не чуя вкуса. Слушала недолгую тишину — пока епископ Теодор не взоржал, громче и грубей любого жеребца.

Немайн скосила на него серые глаза так, что стало видно алые прожилки в уголках белков.

Отец Луций поднял бровь. Гулидиен остался невозмутим. Преосвященный Урбан из Города Легиона поспешно дожевал кусок.

— Теодор, — сказал, — ты чуть-чуть не вернулся на путь смертоубийства! Ты чуть не убил меня: я мог подавиться! Потому, в качестве компенсации, требую: поясни, что ты такого весёлого нашёл в этом искреннем, замечу, отречении.

Улыбка пропала с лица епископа Теодора.

— Именно то, Урбан, что это было именно отречение. Безусловно, сида-христианка Немайн — не «та самая». Не злой дух, не кровожадная колдунья, не ворона, не река. Она приняла святое крещение, а вместе с ним согласилась с долей адамова семени. Это хорошо — для её души. Но нам то что делать? Делать то что?

Немайн хмыкнула и решила попробовать ячменно-овсяную полоску. Почему нет? Обращаются-то не к ней, поминают в третьем лице — вот пусть между собой и разговаривают. Только откусила, Защитник сообщил:

— Кстати, эти хлебцы выпек один из лучших булочников города по твоему рецепту.

Немайн забыла про то, что еду жевать надо.

— Да, — подтвердил Клотен. — Именно по твоему — ну, ты ему не лично насоветовала, но ты же болтала с ткачихами? У женщин зачастую язык длинней волос, ну и мужья в разных коллегиях состоят. Запомни на будущее — надо, чтобы что-то знали в городе все — шепни ткачихе.

— И что хлебцы? Тесто поднялось хорошо? — уточнил преосвященный Теодор.

Вопрос был нечестный, даже подлый: смесь ячменной и овсяной муки поднимается плохо. Очень плохо.

Только Клотен Гулидиен подал священнику постную полоску.

— Сам смотри, отче.

Тот не только принял хлебец — откусил пресноватый кусочек, годный, чтобы сопроводить любое блюдо. Не старому солдату и аскету крутить носом перед таким угощением — и уж в ячменном хлебе он кое-что да понимал! Раньше. Тесто поднялось хорошо, как с ячменным отродясь не бывало. И хлебец точно не кислый, скорей безвкусный…

— Тесто киснет и не всходит — рядом нечистая сила. Тесто остаётся пресным, но поднимается лучше, чем когда-либо…

Он замолчал, многозначительно обведя взглядом коллег — а заодно Защитника и ту, которая почему-то отказалась быть богиней.

— Рецепт такой, отче, — сообщила сида. — И пекарь очень хороший. Положи он чуть больше уксуса, вам было бы куда как кисло!

Фехтование словами шло бойко.

Немайн призналась себе, что начинает получать удовольствие от такой игры, несмотря на то, что ставка — мера того, насколько эти остроумные и даже милые в чём-то собеседники испортят ей жизнь.

Немайн опровергала аргументы, рушила предубеждения, но прелаты по-кошачьи ловко отпрыгивали на исходные, и, отсалютовав кружкой эля вместо клинка, бросались в схватку заново. Она уже давно прощупала позиции каждого, и теперь, хитря и вертясь, подводила их под фланкирующие атаки коллег. Их больные точки становились её укреплениями, проблемы и желания — превращались в сложный рельеф, который можно было как-то использовать, отмахиваясь словами вместо меча сразу от трёх оппонентов.

И она берегла, выжидая момента, свои главные козыри в споре, точно однозарядные пистолеты за поясом.

Соперники не были едины.

Епископ Урбан болезненно отзывался на любой намёк на необходимость меритократии и борьбы с симонией в Церкви, а ещё он жил в мире, в котором нечестивые народы Гог и Магог уже явились в мир и притворялись саксами и англами, а заодно ютами, фризами, данами и норгами. Он даже на простое упоминание купца с Готланда чуть анафемой не разразился! А хотел он, кажется, ни много, ни мало, вырастить из кафедры Города Легиона архиепископию диоцеза Британия — и передать её в наследство сыну. Отсюда большая заинтересованность в крещении любых язычников, кроме германцев — чтобы заслуги были!

Преосвященный Теодор не любил ирландских монахов и когда их изгоняют, заботился о своей душе и прощении личных грехов, ну и о том, чтобы вернуть себе епархию Диведа, которую, по его словам, он оставил сугубо временно, просто чтобы проводить братию на новое место. Мол, если настоятель решил переселиться, как это касается епископа? Того, что кафедра была привязана именно к монастырю, упорно не замечал, как и ирландский обычай, когда настоятель начальствовал над епископом.

Отец Луций очень не желал, чтобы римскую миссию выжили с не слишком гостеприимного диведского берега. Ну а там известно: римский епископ коготком зацепится — во благовремении страна будет их. Сожрали карфагенский патриархат, залезли в Далмацию, раздавили независимость галльских епископов, почти подмяли Испанию. Другое дело, что Луцию не хотелось быть тем, кто только засеял поле, а пожинать плоды оставил другим. Он был не прочь сам примерить облачения епископа и, если повезёт, архиепископа, и при жизни получить статус равноапостольного святого. Сделать то, что получилось у Патрика и Августина Кентерберийского.

Так вот и выходило, что римская аристократка, да ещё, видимо, беженка, не слишком помогала их планам. Зато языческая богиня, принявшая крещение — ещё как! Это заслуга, это возможность стать её наставником-кукловодом, это, к конце концов, повод просить поддержки, если что пойдёт не так. У папы — для отца Луция, у монастырей Ирландии — для епископа Теодора, у местных королей и епископов — для преосвященного Урбана. Крещёная богиня — новообращённые язычники, из которых могут получиться восхитительные фанатики и уж такой объект паломничества, что у прелатов дух захватывало.

Да, Немайн и в их глазах не обязана была стать совсем уж неодушевлённым объектом. Прелаты были готовы выслушать её, даже договариваться с ней, учесть какие-то интересы — только не к тому, что маленькая красноволосая сида подожмёт уши да отвергнет удобную для них роль.

Вот и теперь они нет-нет, да пробуют заманить её на удобное каждому из них место.

— У тебя хорошие отношения с Защитником, — замечает Теодор, — и это очень славно. Вы не будете рвать куски друг у друга изо рта, как мой прошлый настоятель с отцом Клотена. Вы могли бы составить отменную симфонию власти духовной и власти мирской: создать приятную жизнь на земле, а после спасение на небесах. Для всех.

— Теодор, Немайн не Бригита. Ты ведь не хочешь быть монашкой, пусть и настоятельницей. Так? — уточняет Урбан.

— Ты крестилась, значит, хочешь спасти душу. Монастырь — лучшее место, чтобы сделать это! — ирландский епископ аж привстал, опершись руками на стол. Уже забыл о нравах собственной обители?

На язык рвутся злые-злые слова, но умалчивать внутренний цензор Немайн позволяет. Запрещает только врать, да ещё заставляет дёрнуть обеими ушами назад с поворотом. Монастырь для Немайн — это ад. Жрица желала детей… Вот как начала умирать, так и поняла, что протянула слишком долго, дооткладывалась. Августина толком не помнит ничего, зато чувствует ужас обителей-тюрем, в которых зачастую заканчивают свой век былые августы, с насельницами-палачами, что получают наслаждение, терзая павших великих, выслуживаются перед новыми владыками. Могут даже искренне спасать «грешниц» — и удавить по первому приказу или при попытке побега.