Она открыла глаза и огляделась. Взгляд скользил по мокрым камням мостовой, по лицам прохожих - обветренным, хмурым, с глубокими морщинами, которых не было у современных людей. Она принюхалась. Запах дыма, гнилой капусты и лошадиного пота был омерзительно натуральным. Элис замотала головой, отгоняя это сомнение.

- Второе. Розыгрыш, - продолжила она, но голос её дрогнул. - Организованная акция… городской квест, в конце которого меня ждёт хозяин лавки с фальшивым смехом и бутафорским бубном. Меня могли усыпить, переодеть и вывезти на съёмочную площадку. Сейчас из-за угла выйдет оператор с камерой и скажет: «Сюрприз!»

Она даже попыталась улыбнуться, надеясь увидеть знакомые лица, но в ответ на её нервный смешок одна из проходящих мимо женщин в грязном чепце только сплюнула в ее сторону и ускорила шаг, перекрестившись. Это был не тот эффект, которого ждут организаторы розыгрыша. Слишком реалистично, слишком враждебно.

- И третье, - её голос упал до шёпота. - Третье. Со мной случилась какая-то хрень, и я умерла.

Как только последнее слово слетело с её губ, паника, которую она с таким трудом загнала в дальний угол сознания, вырвалась наружу с новой, удвоенной силой. Ощущение смерти было самым страшным, самым иррациональным, но именно оно казалось сейчас самым правдоподобным. Она вспомнила странную, ледяную улыбку хозяина лавки, его слова о цене и сделке. Вспомнила, как картина в лавке будто втянула её в себя.

- Нет! - закричала она, уже не в силах сдерживаться. - Нет, нет, нет!

Голос её, пронзительный и истеричный, разорвал тишину площади. Люди вокруг шарахнулись, кто-то обернулся с любопытством, кто-то с откровенной злобой. Элис не замечала их. Она стояла в холодной каше из снега и грязи, закрыв лицо руками, и кричала, выплёскивая весь накопившийся страх. Она кричала на проклятый бубен, на этот мир, на свою собственную глупость, заставившую её подписать бумагу, не глядя.

Крик её был пронзительным и безнадёжным, как у раненого зверя. Она не слышала, как заскрипели по булыжнику тяжёлые шаги, не видела, как тень, огромная и грузная, накрыла её сверху. И вдруг - резкая, тупая боль в левом боку, от которой из лёгких вышибло весь воздух.

Глава 2

Элис захлебнулась криком, согнулась пополам и кубарем покатилась в сторону, больно ударившись плечом о мокрые камни мостовой. Перед глазами поплыли искры, а в ушах зазвенело от неожиданности.

- Чего орёшь, ведьма проклятая! - раздался над ней грубый, хриплый голос. - Выть тут вздумала, порчу на людей наводить?!

Элис, зажимая ушибленный бок, с трудом подняла голову. Перед ней стояла женщина, каких она никогда прежде не видела в реальной жизни. Это была грузная, монументальная особа, облачённая в нечто столь же несуразное, как и весь этот мир. На тётке был грязный передник поверх толстой шерстяной юбки, а грудь и плечи оборачивала затёртая, выцветшая шаль. Лицо её было красным, обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз и тонких, поджатых губ, обнажавших редкие, жёлтые зубы. В руках она держала огромную корзину, до краёв наполненную мокрым бельём, - именно этой корзиной она и нанесла удар.

Элис ошарашенно смотрела на неё, пытаясь осознать, что всё это действительно происходит. Она ощущала ноющую, пульсирующую боль, которая разливалась по рёбрам при каждом вздохе. Она чувствовала холод мокрой ткани на своих ногах, чувствовала, как грязь забивается под ногти. Это была не галлюцинация. Это была реальность. И эта реальность была жестока.

- Слышь, я с тобой говорю! - тётка не унималась, и ещё раз, но уже без корзины, ткнула Элис пальцем в плечо. - Чего разоралась, как резаная? Тут люди работают, а ты вопишь, иродова душа!

Элис, которая только что билась в истерике, вдруг ощутила, как внутри неё что-то переключилось. Боль отрезвила её. Гнев, чужой и бессмысленный, который выплёскивала на неё эта женщина, показался ей настолько глупым и нелепым, что вместо нового приступа страха она почувствовала холодную злость.

- Рот закрой! - выпалила она с такой интонацией, будто всё ещё была в своём современном городе, где на хамство отвечают хамством. - Зубы вставь, а потом людей учи!

Она сама не ожидала от себя такой дерзости. Грузная тётка на секунду замерла, удивлённо приоткрыв рот. Видимо, в этом мире к «ведьмам» так не обращались, или просто никто не смел ей перечить. Но удивление длилось недолго. Тётка оскалилась в улыбке, демонстрируя свои редкие, пожелтевшие зубы, и, презрительно фыркнув, с силой пнула ногой стоявшую рядом пустую деревянную бадью. Бадья с грохотом покатилась прямо в сторону Элис, и та едва успела увернуться, шлёпнувшись ладонями в ледяную жижу.

- Ах ты, падаль! - выкрикнула тётка напоследок и, гордо вскинув голову, потопала дальше, тяжело переваливаясь на толстых ногах и неся свою корзину, как королева трон. - Тьфу на тебя, нечистая!

Элис, дрожа от холода и гнева, поднялась на ноги. Платье её промокло насквозь, кожа горела от холода, а бок ныл при каждом движении. Она стояла посреди этой средневековой площади, в окружении чужих и враждебных людей, с бубном в руках, который отказывался открывать ей портал домой.

И в этот момент до неё дошло окончательно и бесповоротно: это не сон, не галлюцинация и не глупый розыгрыш. Она, Элис, жительница XXI века, в одном жалком сером платье и без единого амулета, оказалась в прошлом. Она посмотрела на свои грязные, озябшие руки, перевела взгляд на башню ратуши, где медленно ползли стрелки огромных часов, и глубоко вздохнула. Боль отрезвила её. Теперь ей предстояло действовать не как испуганной девочке, а как человеку, которому нечего терять. Элис вытерла слёзы и грязь с лица тыльной стороной ладони, плотнее прижала к себе бубен и, стараясь не обращать внимания на любопытные и злые взгляды прохожих, решительно направилась в сторону главной улицы.

Она не знала, что попала сюда не одна.

Глава 3

«Как же мне надоел этот шум... Боги, как же надоели эти люди!»

​Мысль Милы пульсировала в висках вместе с ритмом назойливой новогодней музыки, разносившейся из мощных динамиков, закрепленных на фонарных столбах. День с самого утра не заладился: сначала в аптеке разбилась последняя склянка с янтарным спиртовым раствором, затем заел замок на служебном входе, а теперь еще и это - людское море, бурлящее, бессмысленное и посягающее на ее личные границы.

​Сквозь пьяную от предпраздничного эйфорического угара толпу, с трудом пробиралась Мила, спотыкаясь на обледенелых плитах бульвара, то и дело получая ощутимые пинки спешащих прохожих. На ее лицо падали крупные, липкие снежинки, но девушка даже не предпринимала попыток их смахнуть.

​Завидев впереди темный, неприметный провал между двумя трехэтажными зданиями, она юркнула в ближайший пустой переулок, где не горели гирлянды, так быстро, насколько позволяли скользящие сапоги и физическая усталость.

​Новый год был праздник не для нее. Абсолютно, катастрофически не для нее.

​Укутанная в темное мешковатое пальто темно-коричневого цвета и обмотанная поверх несколькими витками толстого длинного шарфа точно такого же оттенка, Мила словно намеренно пыталась раствориться, исчезнуть на фоне всего этого яркого, кричащего, цветного безумия. Мишура, красные колпаки, золотистые банты и фальшивые эльфийские уши вокруг вызывали у нее почти физическое отторжение. Единственным ярким, неконтролируемым пятном в ее тщательно выверенном неброском образе оставалась пышная, непокорная копна ярко-рыжих волос, выбивавшаяся из-под капюшона. Ее волосы словно жили собственной жизнью, привлекая ненужное внимание, от которого девушка всегда так упорно бежала.

​Мила не любила этот праздник. Впрочем, если быть до конца честной с самой собой, она не любила любые праздники в целом. Каждый праздник в представлении человечества - это неизбежная куча народа. Это вынужденный шум, фальшивые улыбки, бессмысленный обмен дежурными любезностями и назойливые объятия. А общаться Миле не нравилось. Особенно с теми, кто совершенно не способен был ее понять - то есть, практически со всем городским населением.