Сказал, и мы с Тадаси Минобэ шагнули за порог и вошли в комнату, где находился Танака. Тот привстал и что-то хотел сказать, но я поднёс палец к своим губам.

Я тут же мысленно передал Тадаси картинку окружающего нас мира, и он даже присел от неожиданности.

— Туда, — я показал вниз в синеву и наверх к ярко горящему свету, — тянуться не надо. Вредно для здоровья. Посмотрите на мистера Танаку, как если бы вы хотели разглядеть энергетические каналы и увидьте их.

— Я… Вижу, — прошептал Тадаси.

— Хорошо. Теперь увидьте иглы, которые я вставил в тонизирующие и седативные точки.

Тадаси Минобэ даже наклонил вперёд голову и прищурился, пытаясь разглядеть, но прошептал:

— Не вижу игл и точек не вижу.

— Точки — они условны. Вот здесь! — я показал пальцем на теле Танаки точку. — Видите синюю иглу?

— Вижу, — почти просипел Тадаси. — Честное слово — вижу!

— Вот, вот, вот и вот, — продолжал тыкать я пальцем в Танаку, стоящего посередине комнаты с раскрытым ртом.

— Да-да-да-да, — повторял за мной Тадаси.

— Во-о-о-т… Теперь опускаешь руку сюда…

Я показал на тёмную синь.

— Берёте одним пальцем силу… Одним, Тадаси-сан, и, прикасаясь к точке, вкручиваете её либо по часовой, либо против. В зависимости от переполнения или недостатка энергии… Ну, это вы должны знать.

— Я знаю! — сказал Тадаси Минобэ. — Но я никогда не верил, что это и правда так действует. Так просто!

Я посмотрел на него, а потом на Танаку, а потом снова на Тадаси и улыбнулся.

— Да. Так просто. Пойдёмте, не будем мешать мистеру Танаке исцеляться.

Мистер Танака выздоровел. Это показали все сделанные им на следующий день анализы и ультразвуковое исследование сердца, почек, печени и ещё чего-то. И в этот же день он привёл с собой ещё одного сильно больного и очень известного японца — Минору Сибуя — кинорежиссёра и сценариста. В шестьдесят шестом году режиссёр ушёл из большого кино на телевидение, где снимал сериалы вплоть до семьдесят седьмого года. Потом заболел. Ему шёл семьдесят четвёртый год, и врачи давали ему всего ещё один. Вот и привёз мистер Танака Минору Сибуя ко мне.

Да-а-а… Каково же было удивление детей Минору Сибуя, когда он встретил их назавтра, куря сигарету и пия кофе с коньяком.

— Старший сын явно расстроился, — подумал я, мысленно прибавляя к своему балансу десять миллионов.

— Ты уверен, что хочешь класть деньги на мой счёт, а не на свой? — спросила Тиэко, когда мистер Танака спросил на какой счёт переводить деньги?

— Конечно, уверен, — сказал я. — У нас, мужья — добытчики, а жёны ведут хозяйство.

— У нас тоже так, но на хозяйство деньги жёнам выделяют мужья.

— И у нас так бывает, если жёны начинают тратить деньги не на хозяйство, а на безделушки. Проверим, какой ты будешь хозяйкой.

Тиэко сначала «надулась», а потом, что-то поняв и решив для себя, «просияла».

— Я буду хорошей хозяйкой.

На самом деле я знал, что придётся платить подоходный налог и объяснять источник доходов. Может, меня японская разведка купила с потрохами?

Во-вторых, меня обязательно попытаются «раскулачить», заставив перевести валюту во «Внешторгбанк» и получить взамен одноимённые чеки. Хе-хе-хе… Нафиг-нафиг. А так, даже в «Союзе» Тиэко может легко поменять валюту в том же «Внешторгбанке» на те же чеки или рубли. Или выписать товар из Японии. По каталогам японских универмагов…

Минору Сибуя в день своего исцеления привез Хироси Инагаки — режиссёра фильма «Самурай: Путь воина», получившего в пятьдесят шестом году премию «Оскар» за лучший иностранный фильм. А потом и продолжение из двух фильмов. Я видел эти фильмы и встретил Хироси Инагаки с поклоном и всевозможным почтением. Хироси Инагаки был совсем плох, когда прибыл, но через сутки вышел из гостевого дома, превращённого мной в храм Будды-целителя, лёгкой молодецкой походкой.

В тот же день привезли скромно одетого японца, оказавшегося принцем Асака-но-мия Ясухико из младшей линии императорской фамилии. Бывший принц, да. Из принцев его «разжаловали» американцы в сорок седьмом году. Американские оккупационные власти решили оставить статус принадлежности к императорской фамилии лишь за императором Хирохито и его потомками. Принц тоже неожиданно для себя и родственников выздоровел, а моя «кубышка» пополнилась на сто миллионов йен.

Потом Тадаси Минобэ привёз Кадзуо Таока. На кресле-каталке, пускающим слюни и сопли. На лбу Кадзуо Таока и на затылке «красовались» металлические пластины.

— Этому человеку в том году выстрелили в затылок, но он выжил, — сказал Тадаси Мнобэ и добавил, скромно потупив взгляд. — Это наш кумитё[2]. И он угасает. Пуля побывала в голове, сам понимаешь, Миса-сан, что после этого бывает.

Я понимал и видел, что Кадзуо Таока плохо соображал, что происходит вокруг него. Если вообще соображал.

— Если можно что-то изменить к лучшему, помоги, Миса-сан, — попросил Тадаси Минобэ.

Я посмотрел на Тадаси, потом на Кадзуо Таока, потом снова на Тадаси.

— Это очень сложная работа, — сказал я серьёзно. — Она потребует очень много сил. И не простого наложения рук, а вмешательства в физически повреждённые органы.

— Я понимаю, — сказал папа Тиэко.

— И если с мясом и костями я работал, то с мозгом нет, — подумал я, — хотя в костях тоже есть мозг и как он изменяется под моими руками, я видел.

— Правда, у костного мозга несколько иная функция, — продолжал рассуждать я, — чем у головного и он не совсем мозг, ведь у него нет нейронов. Здесь же нейронов миллион на сантиметр кубический. Но это особенности русского перевода слова «мозг» — которое обозначает мягкую ткань вообще. От слова «мозжить». Но, это я что-то отвлёкся…

— Могу попробовать, но за результат не ручаюсь, — сказал я.

— Это понятно, — сказал Тадаси.

— И не хотелось бы, чтобы ваша якудза посчитала меня… Э-э-э… Ну, вы понимаете.

— Я понимаю. Мы, наш клан, взяли на себя ответственность. Но, думаю, хуже не будет.

— Хм! Не факт, не факт, — пробормотал я.

В голове пальцами «ковыряться» мне ещё не приходилось. В носу, ухе — да, а в мозге… Бр-р-р…

Когда мои пальцы проникли сквозь затылочную кость и начали шурудить в черепушке, Тадаси, который решил присутствовать и наблюдать за операцией, как студент-интерн, выпучил глаза.

Если бы покушавшийся на убийство лидера якудзы стрелял прямо в затылок напротив кончика носа, то пуля повредила бы продолговатый мозг, а это — верная смерть, так как этот участок в голове отвечает за жизненно важные функции организма: дыхание, тонус сосудов, защитные рефлексы, работа сердца и тому подобное.

Пуля вышла из лба и я предположил, что стрелку «не повезло». Скорее всего, Кадзуо Таока нагнулся и пуля, пробив мозжечок, промежуточный мозг, и левое большое полушарие, вышла из лба выше левой надбровной дуги. Не задела пуля и основные кровеносные сосуды, что тоже было бы практически фатальным.

Вот с этими участками головного мозга я и «работал», проникнув не только сквозь кость черепа, но и сквозь ткани мозга. Я переполнил свои руки синью и они сами превратились в синь, а для сини препятствий нет.

Я прикасался к повреждённым тканям, и они восстанавливались, прикасался, и они восстанавливались. Не сразу, а постепенно, но верно. Скорее всего, можно было бы просто наложить руки, и мозг через некоторое время восстановился бы. Может быть, так нужно было сделать не один раз. Но я хотел: во-первых, проверить себя, а во-вторых, показать якудза, что это не такая простая работа, восстановить мозги их босу. А то, что это за работа? Наложил руки и всё. А человек должен добывать хлеб в поте лица. Так кто сказал? Господь Бог — Адаму: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». А я? Плюнул-дунул и пошёл? Не-е-е-т, брат, шалишь!

— Что здесь происходит? — вдруг спросил Кадзуо Таока.