Хотя, надо признать, я и сам был хорош. Я был готов к этой драке. Вот только в моих планах тогда стояло не столько грамотное спасение активов, сколько тотальное уничтожение Аркаши вместе со всем этим раздутым, монстром. Я закусил удила, встал в позу и пошёл на принцип.

Но сейчас, когда пелена ностальгии спала, решение реанимировать фирму оказалось финансово неверным во всех отношениях.

Намного дешевле, проще и грамотнее было бы не спасать этот полусгнивший труп, а позволить ему спокойно обанкротиться — желательно с Аркашей во главе. Дождаться окончательного списания и обнуления всех долгов, а затем с чистого листа запустить новую, лёгкую и гибкую компанию.

Но тогда мной правил не холодный экономический расчёт. Мной правило данное обещание. Я обещал Сергею — и, получается, самому Петру Васильевичу — не бросать фирму и сохранить дело любой ценой.

В общем, я сделал то, на что в своей нормальной деловой жизни никогда бы не пошёл: я своими руками начал резать курицу, которая несла золотые яйца.стал продавать акции росшие после падения с 2001 году

Помимо этого мне нужна была идея. Что-то, что давало надежду, что я не просто затыкаю дыры, а строю то, что принесёт прибыль.

Но с идеями было туго.

Потому что дома тоже всё разваливалось.

Катя отдалилась.

Это случилось не в один день. Я даже не смог бы назвать момент, когда началось. Просто в какой-то момент я обнаружил, что мы разговариваем как соседи по коммунальной квартире.

Доброе утро. Ты будешь чай. Не забудь, в четверг родительское собрание.

И всё.

Никаких скандалов, ни одного упрёка, ни единой сцены. Она не хлопала дверьми и не плакала на кухне. Она была безупречно вежлива, и вот эта вежливость убивала меня медленнее и вернее любой ссоры.

Я не понимал её холода.

Я честно пытался разобраться, искал, где именно свернул не туда, что сказал, чего не сделал.

Не находил.

Ведь привёз домой, поставил на ноги, разгрёб всё, что можно было разгрести.

Она должна была выдохнуть.

А она замолчала.

И со временем всё больше замыкалась на близняшках.

Дочки стали её крепостью. Сад, кружки, развитие речи, врачи, дни рождения костюмы на утренник. Она погрузилась в это с головой, и там ей, кажется, было спокойно.

В этот мир меня не пускали.

Не выгоняли, нет. Просто, когда я предлагал что-то решить, она отвечала: не надо, я сама. Спокойно, без раздражения.

Я сама.

Три слова, которые за полгода я услышал, наверное, тысячу раз.

Иногда вечером я заходил в детскую и заставал их втроём: Катя сидела на полу, девчонки по бокам, и они что-то клеили из цветной бумаги. Смеялись.

Я останавливался в дверях.

И понимал, что мне туда нельзя. Не потому, что не позовут. Позовут, конечно. Просто я приду и стану там лишним предметом мебели, а смех прекратится.

Я разворачивался и шёл в кабинет.

Алиса вернулась в свою школу.Удачно сдала пропущенное.

Формально всё наладилось,Мы оплатили, договорились, устроили.

Но….

каждый раз, когда она возвращалась домой, если я был дома, я делал одну и ту же вещь.

Я шёл её встречать.

Обнимал, забирал сумку, говорил что-то про свой день.

И в первую же секунду, ещё до объятий, смотрел ей в глаза.

Не в лицо. Именно в глаза. Тот самый быстрый взгляд, который я научился делать за долю секунды и который она, кажется, ни разу не заметила.

Зрачки нормальные? Взгляд ясный?

Потом обнимал и, наклоняясь, ловил запах волос и куртки.

Табак? Перегар? То самое, сладковатое?

Каждый раз.

за полгода — ни разу ничего. Она возвращалась нормальной, весёлой,, с рассказами про учёбу и подруг.

А я всё равно проверял.

И знал, что буду проверять еще долго,, потому что однажды в половине второго ночи она вошла в гостиную с босоножками в руке.

Такое не забывается..

Вот так и жили.

Огромный дом, в котором каждый занял свой угол.

Катя с девчонками наверху. Алиса сама по себе, Марья Ивановна на кухне, где, если честно, было теплее всего в этом доме.

И я в кабинете.

Наша семья напоминала выжженную саванну.

Не пожарище — пожарище хотя бы дымится. А именно саванну после огня, когда всё уже прогорело и остыло: серая земля, серый пепел, чёрные обугленные стволы. Тихо, просторно и абсолютно пусто.

Формально всё цело. Никто не умер, никто не ушёл, никто никого не предал.

Просто ничего не растёт.

И вот тут началось самое паршивое.

Я перестал хотеть возвращаться домой.

Не сразу и не осознанно. Сначала стал задерживаться на работе — на час, потом на два. Находил дела, которые прекрасно могли подождать до завтра.

Потом начал ужинать в городе.

Потом появились командировки, в которые совершенно необязательно было ехать лично. Регионы, партнёры, площадки — а я ехал сам, за рулём, по пять часов, слушая радио.

И однажды вечером, стоя в пробке на выезде из Москвы, я поймал себя на простой мысли.

Мне не хочется домой.

Я тогда даже съехал на обочину и заглушил двигатель.

Сидел и смотрел на поток красных огней впереди.

Потому что вспомнил другой вечер. Осень девяносто восьмого. Съёмная двушка на Профсоюзной, герань на подоконнике, дребезжащий холодильник и женщина, которая варила мне чай на крошечной кухне.

Тогда я летел туда через весь город. Гнал, нарушал, бросал дела.

Потому что там меня ждали.

А теперь у меня дома тихо и холодно

И я сижу на обочине Каширского шоссе, тяну время и придумываю, куда бы ещё заехать.

Я набрал номер старого знакомого из риелторской компании:

— Привет. Мне нужна та квартира на Профсоюзной, которую ты сдавал мне в девяносто девятом. Нет, не снять. Купи её для меня. Цена — не вопрос.

Прошло несколько месяцев. Я выкупил эту квартиру и перенёс туда портреты Кати, её вещи, всё ещё хранившие её запах, и все её любимые мелкие безделушки. Это был чистый самообман, иллюзия, но именно она давала редкую возможность хотя бы ненадолго забыться. В этих стенах на мгновение казалось, что та Катя просто ненадолго вышла и вот-вот вернётся. Глупо, конечно, но иногда это действительно срабатывало.

И вот в этот самый мрачный период, когда земля уходила из-под ног, я случайно остановился возле сине-желтого металлического ящика в подземном переходе у станции метро. Я простоял там минут двадцать, просто гипнотизируя его взглядом. Подошел студент — засунул сотню. Подошел мужик в засаленной куртке — сунул пятьсот. Женщина с тяжелыми сумками — тысячу. Деньги текли в купюроприёмник непрерывным, звенящим ручейком.

В моей голове, выжженной долгами и проблемами будто сработал тумблер. Я смотрел на этот ящик и видел идеальную, абсолютную противоположность тому аду, в котором находился сам.Это был терминал

Полное отсутствие дебиторской задолженности. Человек сначала опускает в купюроприёмник настоящую, хрустящую купюру и только потом получает услугу. Никаких отсрочек, никаких обещаний «отдать в понедельник», никаких проштампованных актов сверки и судов. Каждая транзакция — это стопроцентная, мгновенная предоплата.

Нулевой товарный остаток и отсутствие сырья. Мне больше не нужно было закупать металл, платить за аренду огромных складов, бояться брака или того, что товар сгниёт и выйдет из моды. Продуктом в этом бизнесе была самá услуга передачи информации, а сырьём — обычный электрический ток и сотовый сигнал.

Исключение человеческого фактора. Металлический корпус не уходит в запой, не требует повышения зарплаты, не ворует из кассы, не увольняется в самый ответственный момент и работает двадцать четыре часа в сутки без выходных и перерывов на обед. Один единственный инкассатор мог легко обслуживать десятки таких точек.

Мгновенная мобильность и гибкость. Если цех на производстве оказывался убыточным, ты не мог просто так взять завод, сложить его в коробку и перевезти в другой город. С терминалом всё решалось за три часа: открутил четыре анкерных болта от пола, погрузил в багажник и переставил на триста метров ближе к пешеходному трафику.