Я допивал свой крепкий кофе, проверяя часы и уже мысленно настраиваясь на рабочий день, звонки и встречи в фирме.Тоже мог не ехать.Но болтаться и бродить по пустому дому ? Нет спасибо
Марья Ивановна вполголоса наставляла детей, чтобы те не забыли надеть тёплые шарфы в такой мороз, а мы с Катей переглянулись и улыбнулись друг другу. здесь, среди обыкновенной еды, звона ложек и утренней суеты собирающейся семьи, царил наш собственный, настоящий домашний мир.
Минут через пятнадцать на кухне появилась Алиса. Выглядела она свежей, умытой. На ходу чмокнула Катю в щеку, обняла меня за плечи и потискав малышей, получив порцию крепких объятий от бабы Маши вместе с горкой пышущих жаром блинов, уселась за стол и тут же принялась за еду.
Андрея с ней не было. Поймав мой вопросительный взгляд, Алиса небрежно пожала плечами:
— Он в спорт зале был сейчас в душе. Постеснялся идти с тобой вместе .
— Да нет, не постеснялся, — качнул я головой. — Он специально не пошёл.
— Почему? — улыбнулась Катя, с интересом приподняв бровь.
— Знал, что я снова потащу его в спарринг, — пояснил я. — А ломать меня второй раз парню просто не хотелось.
— Ломать? — удивилась Алиса, отвлекаясь от блинчика. — Ты же сам вчера хвастался, уложил его!
— Я сказал, — уточнил я с легкой ухмылкой. — Вот только он вчера просто не ожидал от меня такой прыти. Второй раз этот номер у меня бы уже не прошёл. Он здоров как настоящий медведь, этот наш «американский» гость...
Алиса расплылась в довольной, гордой улыбке:
— Ну да, он большой... и он мой. Ручной.
В дверях кухни бесшумно появился наш охранник — вежливо напомнивший, что машина прогрета и девчонкам пора отправляться в детский сад.
Утренняя суета мгновенно сменилась последними трогательными приготовлениями. Девчонки выскочили из-за стола, и каждая тут же получила по крепкому родительскому поцелую прямо в испачканные сгущёнкой, липкие и сладкие щечки. Катя с улыбкой качнула головой, на ходу вытирая их личики салфеткой, а баба Маша уже суетилась рядом с тёплыми комбинезонами и шапками, строгим шёпотом наставляя кутаться поплотнее .
Прощально чмокнув нас ещё раз и подхватив свои небольшие рюкзачки, близняшки, как делали всегда и везде с самого раннего детства, крепко взялись за руки. Эта их нерушимая привычка шагать везде только парой, сжав крошечные ладошки, каждый раз вызывала внутри непередаваемое чувство умиления.
Охранник подхватил их вещи, придержал тяжелую створку двери, и они привычной цепочкой вышли из дома на морозное крыльцо. За ними мягко щелкнул замок, оставляя на кухне то самое особенное, шёлковое послевкусие уютного семейного утра.
Через пять минут алиса прожевав, и запив блинчик чаем и, стрельнув в меня взглядом, небрежно добавила:
— Пап, я вообще о чём хотела сказать... Мы с Андреем хотели бы на несколько дней слетать в Сочи.. Там ещё лыжный сезон не закрыт, можно здорово покататься…
-Что прости- хрипло спросил я
Чашка с кофе застыла у меня ровно посередине пути к губам. В кухонной сутолоке будто разом отключили звук. Я медленно, без единого лишнего движения опустил фарфоровую чашку обратно на блюдечко.
Алиса мгновенно осеклась и замерла. Она знала меня слишком хорошо — точно так же, как и Катя. Дочь прекрасно понимала, что из меня можно вить любые верёвки, можно смеяться, капризничать, спорить и добиваться своего... Но если у меня вдруг каменеет лицо, а голос становится глухим и садится — всё, шутки окончены. В такие минуты надо было либо моментально понять, что именно ты натворила, либо быстро свалить в сторону и быстро думать где и почему была совершена ошибка.
– Игорь что случилось - с тревогой спросила Катя
.
Марья Ивановна, услышав мой севший голос, всё поняла сразу. Бесшумно выключила газ под сковородой, подхватила полотенце и, проворчав себе под нос что-то вроде «и где эта Зинка опять,», деликатно испарилась с кухни.
Баба Маша за годы жизни с нами изучила меня досконально и чутко ловила момент, когда семейная идиллия заканчивается.
Я молча смотрел на дочь. На это задорное, ещё по-детски упрямое лицо. И честно пытался понять: она сейчас правда не осознаёт, что сказала, или всё-таки шутит?
— Что, пап? — Алиса хлопнула ресницами, уловив тяжесть в воздухе. — Я что-то не так сказала?
Я откинулся на спинку стула и посмотрел на лестницу.
Андрея не было. И слава богу. Дело было сугубо семейное, и посторонним при таком присутствовать не следовало. Даже потенциальным зятьям.
— Скажи, Алис. — Я говорил спокойно, чеканя слова. — Ты в этом году работала?
— В смысле?
— В прямом. Подрабатывала где-нибудь. Как это делают многие студенты.
— Нет. — Она искренне удивилась и приподняла бровь. — Пап, это же первый год учёбы.
— Ну, не совсем первый, — мягко поправил я. — До Стэнфорда ты год отучилась в МГИМО. Понимаю, что это разные вещи, но беззаботной школьницей тебя уже как-то не назовёшь.
Алиса уставилась на меня круглыми глазами. В её голове явно произошёл сбой: она никак не могла уловить связь между поездкой на лыжи и учебой.
А потом лицо у неё вытянулось, и она выдала с абсолютной, святой наивностью:
— Пап... У нас что, денег нет?
Я вздохнул и отвернулся к окну, за которым кружился снег. Надо было взять паузу.
Внутри поднималась глухая отцовская досада. Ну как? Как объяснить взрослой, умной — и, получается, избалованной — девчонке, что дело вообще не в деньгах? Как донести, что её опять заносит и что она снова путает мою любовь со вседозволенностью?
Кричать бессмысленно. Читать нотации — тем более: она их слышала тысячу раз и научилась пропускать мимо ушей.
Значит, надо иначе.
— Деньги есть, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Давай не про деньги. Давай про арифметику.
— Про какую арифметику?
— Про простую. — Я подвинул к себе салфетку и достал ручку. — Сколько стоит год обучения у тебя в Стэнфорде?
— Ну... около шестидесяти пяти тысяч.
— Плюс жильё, страховка, питание, книги.
— Ещё тысяч тридцать, наверное.
— Девяносто пять. — Я написал цифру на салфетке. — Теперь скажи: сколько стоит год обучения у Андрея?
Алиса моргнула.
— Столько же примерно. Может, чуть больше,последний год.
— А сколько ему не хватает, чтобы доучиться?
— Сто тысяч. — Она сказала это тихо.
— Сто тысяч. — Я написал вторую цифру. — Отлично. Теперь третий вопрос, и он мне действительно интересен. Сколько времени человек должен работать, чтобы заработать сто тысяч долларов?
— Пап...
— Ты же экономику изучаешь, посчитай. Начинающий специалист в Штатах получает, скажем, шестьдесят тысяч в год. Из них половина уходит на жизнь и налоги.
Алиса молчала.
— Значит, лет семь-восемь. — Я поставил точку. — Семь лет человек должен пахать, чтобы отдать эти деньги. А ты собиралась вручить их ему за десять секунд разговора.
— Так у нас же есть! В этом и смысл!
— В этом и проблема.
Она нахмурилась.
— Не понимаю.
— Сейчас поймёшь. — Я отложил ручку. — Скажи, дочь, а что ты сама сделала, чтобы у нас это было?
Пауза.
— Я... — Она осеклась. — Ну, это же ты заработал.
— Правильно. Я. И знаешь, что интересно? Ты только что предложила отдать чужому взрослому мужику восемь лет чужой жизни. Не задумавшись ни на секунду.
— Он не чужой!
— Он тебе не чужой. — Я кивнул. — Он мне чужой. Мы с ним едва знакомы.
Алиса открыла рот, но я поднял ладонь.
— Погоди. Я не про Андрея. Он-то как раз повёл себя правильно.
— То есть?
— Он отказался.
Я встал, подошёл к плите и покрутил в руках оставленную на ней ложку. Просто чтобы чем-то занять руки.
— Давай я тебе расскажу, как эта история выглядела с моей стороны, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы приехали. Первый день — праздник, все счастливые. Второй день — я выхожу утром на пробежку и застаю вас в саду, где ты рыдаешь, а он стоит с каменным лицом.
