В кабинете мёртвого человека, который когда-то нас всех и собрал.

Тоска сжала горло так, что стало трудно дышать.

Ностальгия — жестокая штука. Она бьёт по самым незащищённым местам, показывая, кем ты был и во что превратился.

Мы выиграли все финансовые битвы. Сколотили состояния. Переиграли всех.

И потеряли ту простую, чистую радость, с которой резали ленточку в своём первом скромном офисе.

Я аккуратно поставил рамку обратно на полку.

— Ну что, — сказал я в тишину. — Сказка закончилась. Пора заканчивать этот бардак.

Аркадий криво усмехнулся.

В усмешке уже не было прежнего величия — только желчь и злоба человека, у которого выбили последнюю опору. Он поднял на меня тяжёлые, налитые кровью глаза.

— Скажи спасибо Петру, Игорь. Кабы не он и не сегодняшний день, я бы с тобой по-другому поговорил. Я бы...

— Да заткнись ты, Аркаша!

Голос Сергея грохнул так, что зазвенели стаканы в баре.

Он в два шага пересёк кабинет, навис над диваном глыбой и ткнул в Аркадия дрожащим от ярости пальцем. Лицо у него пошло пятнами, на висках надулись жилы.

— Заткнись, пока я тебя прямо здесь не приложил! Прёт из тебя дерьмо, а тормозов вообще не осталось!

Аркадий дёрнулся, открыл рот — но Сергей не дал ему вставить ни слова. Он буквально заталкивал слова ему в горло, наклоняясь всё ниже.

— Ты, твою мать, до войны родился! В нищете рос, сам же пьяный рассказывал, как по комсомольской путёвке в органы пошёл, как пахал, до подполковника дорос! Служба, честь, погоны!

Он перевёл дыхание.

— А в девяностые вошёл как нож в масло. И всё, башку сорвало. Блатные, лёгкие деньги, бабы пачками, пальцы веером. Ладно, хрен с ним, тогда многих так во подорвало, у кого власть и деньги в руках оказалась.

Он выпрямился.

— Но эти времена кончились, Аркаша! Кончились! Нет больше ни тех понтов, ни той безнаказанности. А ты продолжаешь там жить. Как Пётр Васильевич до последнего дня жил в своём идеальном Союзе, так ты навечно застрял в девяностых.

Он брезгливо оглядел Аркадия сверху вниз.

— И кто рядом с тобой весь этот год был? Вспомни. Шушера, полудурки, шестёрки да профессиональные жополизы, которые тебе в уши пели, какой ты великий комбинатор. И ты им верил.

Он резко повернулся и ткнул пальцем в мою сторону.

— Не Игорь ли сейчас всю эту кашу разгребает? Не он ли холдинг вытаскивает, пока ты по радио идиота из себя строил?

Я молчал.

— Что, мокруху ему заказать хотел? — продолжал Сергей. — Паяльник, как в девяносто четвёртом? Да тебя же первого и посадят. Времена не те, подходы твои давно сгнили. А если бы вдруг откупился — я бы тебя сам, вот этими руками, на куски порубил. Лично.

В кабинете стало оглушительно тихо.

Слышно было только, как свистит дыхание в груди у Сергея.

Аркадий сидел неподвижно.

Маска спеси окончательно сползла с его лица, обнажив то, что он годами прятал за дорогими костюмами. Старого, испуганного, смертельно уставшего человека, который вдруг понял, что его время кончилось, а сам он остался на пепелище.

— Так что заткнись, Аркаша, — уже тише, но с леденящей тяжестью сказал Сергей. — Заткнись и давай решать по-деловому.

Он замолчал.

И вот тут повисла пауза, которая длилась, наверное, минуту.

Никто ничего не говорил. Аркадий смотрел в паркет. Сергей стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Я стоял у книжного шкафа.

За окном шёл снег.

Я подошёл к столу Петра Васильевича, на котором аккуратными стопками лежали его папки, и опустился в глубокое кожаное кресло.

Кожа скрипнула.

Странное чувство. Я сидел в этом кресле раз двадцать за пятнадцать лет — но всегда напротив, никогда в нём самом.

Я положил руки на полированную столешницу.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по делу.

И достал папку.

Ту самую, которую готовил год. Толстую, с закладками, разложенную по разделам.

Там было всё.Все

Копии платёжек, выписки, служебные записки, протоколы советов директоров с его подписями. Экспертное заключение по перекрёстным гарантиям. Хронология с датами и часами, где было видно, кто, когда и какое решение принимал.

Каждая бумага в этой папке была гвоздём.

Полтора десятка гвоздей, любого из которых хватало, чтобы поставить точку.

Я положил её на стол и раскрыл на первой закладке.

— Здесь, — начал я, — платёжное поручение от седьмого ноября. Аркадий Александрович, это ваша подпись?

Он поднял голову.

Посмотрел на бумагу. Долго смотрел, секунд десять.

— Моя, — сказал он глухо.

— Хорошо. — Я перевернул страницу. — Тогда переходим ко второму эпизоду.

И вот тут я начал.

Я говорил минут пятнадцать. Спокойно, размеренно, без злости и без единого повышения голоса. Просто излагал: дата, документ, подпись, последствие.

Это была работа, которую я делал хорошо. Может, лучше всего на свете.

Аркадий не возражал.

Он просто сидел и слушал, как из него по кусочку вынимают всё, что он строил пятнадцать лет.

Я дошёл до девятой закладки.

И вдруг поймал себя на странном ощущении.

Мне было скучно.

Совершенно, беспросветно скучно.

Я держал в руках бумагу, которая ставила крест на человеке, — и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни азарта, ни даже удовлетворения от хорошо сделанной работы.

Пустота.

Я поднял глаза.

Аркадий сидел напротив, ссутулившись, и разглядывал свои руки. Старик. Просто старик в мятом костюме, которому сегодня хоронили единственного человека, знавшего его молодым.

За окном шёл снег.

Со стола на нас смотрел портрет Петра Васильевича в траурной ленте — он был снят в парадном мундире, с орденскими планками, с тем самым насмешливым прищуром.

Я вдруг очень отчётливо представил, как он на всё это смотрит.

Три часа назад мы стояли у его могилы. Втроём, в двух метрах друг от друга, и ни один не подошёл к другому.

А теперь сидим в его кабинете, за его столом, и я по бумажке зачитываю приговор.

— Игорь. — Сергей смотрел на меня. — Ты чего замолчал?

— Ничего.

Я перевернул страницу.

— Десятый эпизод. Договор поручительства от...

И остановился.

Потому что понял, что не хочу продолжать.

Не пожалел Аркадия — нет. Жалости к нему у меня не было ни капли, и после подсобки в торговом центре она вряд ли когда-нибудь появится.

Просто мне надоело.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет мы что-то делили, кого-то переигрывали, кого-то топили. Я построил бункер в Медведково. Отправил детей на другой континент. Сидел почти две недели в бетонной коробке и разбирал системный блок от скуки.

И ради чего?

Ради того, чтобы сегодня, в день похорон человека, который нас собрал, сидеть в его кресле и по бумажке добивать того, кто когда-то стоял со мной рядом на фотографии в углу?

Я закрыл папку.

— Что? — Аркадий поднял голову.

Сергей тоже смотрел на меня.

— Игорь, — медленно сказал он. — Ты чего?

Я не ответил.

Я сидел, положив ладонь на закрытую папку, и понимал одну простую вещь.

Победа у меня в руках. Полная, окончательная, документально подтверждённая.

И она мне не нужна.

Не потому, что я стал добрым. И не потому, что подобрел от похорон.

А потому, что я устал.

Устал так, как не уставал никогда за две свои жизни. От бумаг, от схем, от вечного просчёта на пять ходов вперёд, от привычки не садиться спиной к двери. От того, что четыре месяца не видел собственных детей.

Мне тридцать пять. У меня жена в Аргентине, две маленькие дочери, которые растут без отца, и старшая дочь, которая уже забыла, каково это — когда папа дома.

А я сижу тут и добиваю старика.

— Серёж, — сказал я. — А что было бы, если бы он сейчас сюда вошёл?

— Кто?

— Пётр Васильевич.

Сергей молчал.

Он посмотрел на портрет. Потом на меня. Потом снова на портрет.

И тяжело сел на подлокотник кресла.

— Влетело бы, — сказал он наконец. — Обоим.