То есть по деньгам они нам были не нужны вообще. Ни в каком виде. Мы могли купить их целиком вместе с погребами, виноградниками и родовым замком, если он у них был.

Так что дело было не в деньгах.

Пётр Васильевич с Аркадием прекрасно понимали то, чего не понимал никто больше.

Наша беда была не в нехватке средств. Наша беда была в том, что эти средства некуда девать.

Держать в России миллионы долларов в девяносто восьмом — всё равно что ходить по улице с открытым чемоданом. Заметят обязательно.. И тогда либо делись, либо садись, либо беги.

Чекисты бывшими не бывают. Оба моих партнёра знали эту механику изнутри, потому что сами тридцать лет её и обслуживали. И оба видели то же, что и я: год-два, максимум три — и в стране начнут наводить порядок. И первое, что при этом делают, — считают, у кого сколько.

Вот от чего я и тормозил.

Все последние годы я держал себя за руку. Резал масштаб, дробил структуры, отказывался от сделок, которые сами шли в карман. Не потому, что не умел — а потому, что боялся высунуться. Слишком много денег для одного человека в стране, где всё это можно отобрать одним росчерком.

А они это видели.

И оба понимали простую вещь: если у нас появляется европейское плечо — старая уважаемая семейная фирма, чужая юрисдикция, легальный трансграничный оборот, — то тормоз можно снимать.

Тогда деньги перестают быть уликой. Они становятся оборотом.

Тогда можно наконец развернуться на полную и делать то, ради чего всё затевалось: заходить в активы, покупать заводы, строить сеть — не оглядываясь и не пряча концы. Потому что у нас будет то, чего в России тогда не было ни у кого: чистая, объяснимая, документально безупречная причина, откуда взялись деньги.

Вот что они покупали. Не имя, не сбыт и не кредитные линии.

Они покупали мне разрешение работать в полную силу.

Ну а дальше — арифметика.

Мои знания плюс развязанные руки плюс их европейская вывеска. Три года — и мы бы этот рынок разложили по полочкам. Не потому, что мы умнее французов. А потому, что я знаю, что будет через год, через пять и через десять, а они не знают.

Луи со своей внучкой думали, что покупают моё будущее.

На самом деле они продавали своё. Просто ни один из них об этом не догадывался.

И если совсем честно, не будь Кати, я бы вошёл в эту комбинацию легко и весело.

Свадьба? Да ради бога. Дайте только зайти в огород с их именем и их юрисдикцией. С такими картами на руках мы бы съели эту Европу вместе с грядками, и они бы даже не поняли, куда всё делось.

Меня остановило ровно одно.

Женщина, которая варила мне чай в съёмной двушке на Профсоюзной и понятия не имела, кто я такой.

Быстро, однако, старики примерили костюмы капиталистов. Или это в них всегда сидело — то самое стратегическое мышление, вбитое ещё в семидесятых, просто раньше оно работало на страну, а теперь заработало на себя?

Но был во всей этой истории вопрос, который меня по-настоящему грыз.

Почему со мной никто не поговорил?

Я думал об этом всю дорогу до дома. И, если честно, ответ мне не нравился.

Потому что они говорили. Оба. Просто не со мной, а обо мне.

И причин у них было три.

Первая — привычка.

Оба всю жизнь прослужили в системе, где решение готовят наверху, а исполнителю доводят готовое. Это въелось так глубоко, что они даже не считали это чем-то дурным. Согласовали между собой, обеспечили условия, а потом ставят человека в известность. Так работали тридцать лет, так же работали и сейчас.

Вторая — то, что они искренне считали себя правыми.

С их точки зрения, они делали мне подарок. Не свадьбу навязывали, нет. Они убирали единственное препятствие, из-за которого я, по их мнению, зарывал в землю собственный талант. Пётр Васильевич наверняка так себе это и объяснял: мальчишка тормозит, боится размаха, а мы ему поможем и сами всё устроим. Как отец, который выбирает сыну институт, будучи убеждённым, что действует ему во благо.

И третья, самая простая и самая обидная.

Они боялись, что я откажусь.

Потому что знали меня. Знали, что я по всякому крупному вопросу сначала считаю, а потом ищу подвох. И понимали: если прийти и сказать в лоб — Игорь, тебе надо жениться на француженке ради выхода на европейский рынок, — я разберу эту идею по косточкам за десять минут и найду в ней три дыры.

А вот если создать обстоятельства... Если дать роману развиться самому, если французы к тому времени привыкнут, если старики между собой всё зафиксируют, если завод уже будет вписан в схему как подарок — тогда я окажусь перед фактом. И, будучи человеком практичным, соглашусь. Потому что отказываться будет уже дороже.

Расчёт, между прочим, был точный.

Не будь Кати, я бы и правда согласился.

Вот только один нюанс они не учли.

Они сговаривались о человеке, которому в прошлой жизни было семьдесят лет. И этот человек знал по своей шкуре, чем заканчивается брак по расчёту.

А я просто хотел семью.

За три года одиночества я понял одну вещь. Самое страшное — это не отсутствие людей в доме. Люди у меня как раз были: Марья Ивановна на кухне, охрана на воротах, водитель, гувернантка, дочь наверху.

Дом был полон. А я был один.

Потому что одиночество лечится не женщиной. И даже не детьми.

Оно лечится семьёй.

А семья — это совсем другое. Это когда все вместе завтракают и никто никуда не торопится. Когда вечером спорят, какой фильм смотреть, и в итоге не смотрят никакого, потому что заболтались Когда возишься с малым на ковре и слушаешь, как он сопит,ползая по тебе и не даёт встать.

Это их каракули фломастером на стене — не альбомные, а именно на обоях, за которые надо ругать, а ругать не хочется.

Это грустные мордашки, когда ты уходишь на работу. И оглушительный визг, когда возвращаешься.

Это когда тебя встречает женщина, которой глубоко наплевать, сколько ты сегодня заработал. Она хмурит брови, говорит «снимай свои доспехи» и гонит есть, пока не остыло.

Вот это и есть семья.

Деньги нужны, спорить не буду. Нужны на сто процентов, потому что без них всё сгорает в рутине и страхе — как жить дальше, чем платить, чем кормить. Я эту рутину прошёл в прошлой жизни от звонка до звонка и никому не пожелаю.

Только они не нужны как цель.

Деньги — это фундамент. А жить на фундаменте нельзя. На нём надо строить дом.

Вот эту простую вещь я и понял за три года. И кажется, сейчас потерял.

Я снял трубку и набрал Веру, нашу переводчицу.

— Вера, передайте всем: я уехал по срочным делам. Переговоры переносятся на завтра.

— Но, Игорь Валерьевич!..

Я опустил трубку, не дослушав.

На деревянных ногах вышел в приемную.

Там уже волшебным образом сидела моя секретарша Галина

Она сидела за своим столом и делала вид, что чрезвычайно занята бумагами. Толковая была девушка, взяли её по солидной протекции. Одна беда: всё, что она слышала в этих стенах, через десять минут знали в курилке на каждом этаже.

— Галина. — Я остановился у её стола. — Ты уволена. Расчёт получите в бухгалтерии сегодня, с выходным пособием за два месяца.

Она подняла на меня глаза.

— Игорь Валерьевич... За что?

Она открыла рот. Закрыла. Глаза у неё быстро налились слезами.

Я развернулся и пошёл к лифту, не дожидаясь ни оправданий, ни объяснений.

Мне было всё равно. Все офисные сантименты сгорели полчаса назад.

В лифте я набрал прямой номер начальника юридического отдела.

— Вадим. Слушай внимательно. Сворачивай всё, чем занят. Мне к утру нужен полный комплект документов на прямой выкуп завода.

— Игорь Валерьевич? — В голосе главюриста прорезалось искреннее изумление. — Но там же согласована совсем другая структура. Пётр Васильевич и французская сторона готовят совместное предприятие, оформление идёт через...