Через минуту Серёга вернулся к машине, на ходу поправляя куртку. В его глазах плясали бесовские искорки.

— Предлагает ехать к ней, — коротко подытожил он.

— Ехай, — кивнул я, закрывая дверцу. — Чего тебе в гостинице киснуть? Завтра в два у нас вылет, не опаздывай.

— Понял, — ухмыльнулся Серёга и шагнул обратно к ожидавшей его Люде.

И вот теперь, сидя в кресле полупустого салона Ил-62, я снова смотрел в густую непроглядную тьму за иллюминатором. Тьма за стеклом молчаливо и убедительно говорила мне об одном: «Игорь, этот мир холоден, скучен и предельно равнодушен. Перестань ждать от него чудес».

Кстати, едва мы уселись и лайнер набрал высоту, Серёга потянулся в соседнем кресле, расправил плечи и совершенно буднично произнёс:

— Ты извини меня, Игорёк. Но я вчера всё её подружке рассказал.

Я медленно повернул к нему голову.

— Что — всё?

— Ну а как? Кто ты такой на самом деле, сколько у тебя денег, про активы, про дом с охраной. И про то, что я у тебя начальник службы безопасности, а не кореш из Москвы. Всё, от и до.

— Зачем, Серёга?

— А затем. — Он посмотрел на меня жёстко. — Вот эта твоя интеллигентность иногда хуже воровства. Люда мне вчера после пары бокалов сама всё выложила. Как Марина перед ней хвасталась своим сорокалетним чинушей из администрации. Как радовалась, что не поехала с тобой мыкаться по съёмным углам. Мне за тебя так обидно стало, что край. Сидел и думал: нет уж, дорогая. Пусть хоть знает, кого и на что променяла.

Я отвернулся к тёмному стеклу.

И вот тут кольнуло по-настоящему.

Не то, что она выбрала другого, — это как раз нормально. Она имела полное право, я сам ей одиннадцать лет назад показал, как это делается.

А то, что она хвасталась.

Сидела с подругой, рассказывала про своего чинушу и, наверное, смеялась, что вовремя не связалась с бестолковым московским коммерсантом.

Значит, я был для неё вариантом. Просто одним из вариантов, который она взвесила и отложила в сторону.

И самое поганое: она была права. Про съёмные углы — абсолютно права. Она ведь понятия не имела, что стоит за моей мятой курткой, и решала честно, из того, что видела своими глазами.

А теперь Люда наверняка уже добежала до неё с полным отчётом. И про миллионы, и про дом, и про охрану.

Я представил её лицо в эту минуту — и мне стало окончательно тошно.

— А квартира? — помолчав, спросил Серёга.

— Вовке отдам.

Он кивнул.

— Правильно.

Больше мы к этому не возвращались.

Через какое-то время я нажал кнопку вызова стюардессы.

Тишина. Только над креслом одиноко зажёгся жёлтый плафон.

— Все спят, — пробормотал я себе под нос. — Хотел выпить, и тут пролёт.

Я поднялся и тихо пошёл по полутёмному проходу. За задёрнутой шторкой спал эконом — оттуда доносился ровный гул сотни спящих людей. Двигатели усыпляли, как колыбельная.

В носовой каморке бортпроводников я замер на пороге.

На откидном кресле у самого входа, свернувшись калачиком, спала стюардесса. Совсем девчонка, почти ребёнок. Во сне лицо у неё было такое детское и беззащитное, что у меня что-то сжалось внутри. Ни форма, ни пилотка, ни аккуратный макияж не могли скрыть, до чего она молодая.

Я осторожно начал разворачиваться, чтобы уйти. Но сон у неё оказался чуткий, как у всех, кто работает в воздухе.

— А?.. Что? — Она подорвалась, поправляя съехавшую пилотку и испуганно глядя на меня. — Простите! Простите, пожалуйста, я заснула!

— Всё нормально. Спите. — Я поднял ладони. — Всё в порядке.

Я вернулся, откинул спинку и снова уткнулся в звенящую тьму за стеклом.

В салоне становилось прохладно. С высоты тянуло зябким сквозняком.

Я застегнул старую потёртую кожанку Серёги, которой он меня накрыл. Эту куртку он таскал с собой уже лет пять и наотрез отказывался менять, со смехом уверяя всех, что она его личный талисман.

Минуты через три в проходе снова появилась та самая девушка. Подошла, смущённо теребя край юбки.

— Вы извините меня, пожалуйста. У нас рейс за рейсом почти без отдыха.Меня девочки перевели сюда,чтобы я отдохнула Думала, присяду на минутку ноги вытянуть, и тут же сморило.

— Да не переживайте. Я просто выпить хотел. Ещё шесть часов лететь, день был тяжёлый, а сна ни в одном глазу.

— У нас есть коньяк, виски, — оживилась она. И тут же добавила осторожно: — Но это платно.

Я качнул головой.

Странное дело: горячее желание напиться, бушевавшее во мне, куда-то делось. Осталась только прозрачная выстуженная пустота, которую алкоголем всё равно не заполнишь.

— Спасибо. Уже не надо.

Она восприняла отказ по-своему.

— Зато соки, вода и кофе бесплатно! — быстро сказала она.

Я чуть не рассмеялся. Она приняла меня за секретаря босса, который спит рядом

Мне почему-то стало легче от этой её ошибки.

— Тогда кофе, — сказал я.

— Сейчас!

Кофе, к моему удивлению, оказался приличным. Не растворимая бурда, а нормальный заварной.

— Я могу ещё что-нибудь для вас сделать? — тихо спросила она, задержавшись у кресла.

Я усмехнулся поверх чашки.

— У меня что, настолько несчастный вид?

Она замялась, окинула меня быстрым взглядом и честно призналась:

— Ну... не то чтобы совсем. Но если откровенно — да.

— да — согласился я. — Скрывать бессмысленно.

— А давайте я себе тоже сделаю кофе, сяду рядом, и вы мне всё расскажете?

Я аж поперхнулся.

— Не думал, что у вас появилась новая услуга. Психолог на борту.

— Такой услуги нет. — Она слегка покраснела, но улыбнулась. — Просто я на психолога учусь, четвёртый курс. Да и вообще незнакомому человеку выговориться проще. Через шесть часов вы выйдете в Москве, и мы больше никогда не увидимся. А мне практика.

Никогда не увидимся.

Хорошая формула. Точная.

Мне её говорили дважды за последние одиннадцать лет. Первый раз я произнёс её сам — стоя в чужой кухне на улице Ленина и глядя на новый шарф.

А второй раз услышал позавчера. Вежливо, ровным голосом, глядя куда-то мимо меня.

— Ну, раз практика, — сказал я вслух, — тогда с вас ещё чашка кофе. А то мы сейчас на пару разбудим Серёгу. А начальству надо высыпаться.

Девушка светло улыбнулась и шмыгнула на борт кухню.

Она вернулась через пару минут с двумя бумажными стаканчиками.

В полумраке ночного салона я разглядел её толком, пожалуй, впервые.

Светлые волосы убраны под пилотку, ни одной выбившейся пряди. Форменная синяя юбка, застёгнутый на все пуговицы жакет, ни одного лишнего украшения, кроме тонкой цепочки. Красивая — тем спокойным, ровным типом красоты, который не бросается в глаза сразу, а доходит постепенно, когда человек начинает говорить.

Держалась она собранно и очень прямо. Так держатся люди, которые давно привыкли, что на них смотрят, и научились этого не замечать.

— Держите. — Она села в кресло через проход. — Меня Катей зовут.

— Игорь.

Я обхватил ладонями тёплый стакан.

Катя поправила юбку, откинулась на спинку и посмотрела на меня прямо, без всякого кокетства. Взгляд был спокойный и рабочий.

Я вдруг понял, что впервые за много лет есть возможность говорить с человеком, который ничего от меня не хочет.

Это, наверное, и решило дело.

Ночь. Гул двигателей. Тёмное стекло, за которым десять тысяч метров пустоты. Вторые сутки без сна, выпотрошенный до дна день и полное отсутствие сил держать лицо. Плюс совершенно чужой человек, который выйдет в Москве вместе со мной и растворится навсегда.

В самолёте вообще говорят иначе. Не знаю почему. Может, потому, что на земле у слов есть последствия, а на высоте их как будто нет.

— Ну давай пробовать, — сказала она, сразу сбив официальный тон. — С чего это началось?

Я сделал глоток.

И заговорил.

С самого начала.

Рассказал про Лену. Про то, как в одно утро потерял жену, и как после этого всё остальное перестало иметь значение. Про Алиску, которая осталась у меня на руках.