Аркадий открыл рот, но я не дал вставить слово.

— Вот Петра Васильевича я понимаю прекрасно. Он Советский Союз внутри себя отпустить не может. Его не просто социалка гложет — его разрывает от того, что из страны делают второстепенное государство и загоняют в стойло. Для него это личное. Дело чести кадрового разведчика. А тебе это зачем, Аркаша? Понты? Медаль на грудь? Пальцы веером перед знакомыми?

— Ну, я тоже... о будущем думал, — сбивчиво попытался он, но под моим взглядом сдулся.

— Аркаша. — Я перебил его мягко, — Ты знаешь, что я сказал Петру Васильевичу, когда открылся ему?

Аркадий невольно выпрямился. Мою тайну он знал, но напрямую мы её ни разу не обсуждали. И уж точно не посреди полупустого «Макдоналдса».

— Я сказал ему так: Пётр Васильевич, когда вам захочется взбрыкнуть и указать мне моё место, смотрите не на меня, а куда-нибудь в сторону. Так вам будет легче понять, с кем вы на самом деле разговариваете. — Я усмехнулся. — Я прожил две жизни, Аркаша. И вторая ещё не кончилась. Так что ответь мне без пыли в глаза и без дешёвого пафоса: на кой чёрт всё это нужно лично тебе?

Аркадий сидел задумавшись, крутя в пальцах стаканчик. Из его глаз впервые за долгое время ушла спесивая надменность. Осталась глухая, въевшаяся усталость.

— Мне это надо, потому что деньги и статус — это моя броня, — тихо, но убеждённо произнёс он. — Когда я работал на Контору, я знал, что защищён. Знал: если меня где-то заметут, страна поставит всех раком, но вытащит. Ну, может, и не раком. Но точно не бросит и не забудет. А сейчас время такое, что человек человеку волк. И я просто хочу, чтобы деньги и связи дали мне хотя бы иллюзию той защиты.

— Не обольщайся, Аркаша. — Я не спускал глаз с Алиски, хохотавшей у игровых автоматов. — Через год с небольшим сменится власть. И всех сегодняшних королей заново расставят на доске. Кто вчера считал себя неприкосновенной ладьёй, окажется обычной пешкой. Причём заметь: никто их не будет специально валить. Просто перестанут защищать. Этого вполне достаточно.

Аркадий вскинул на меня растерянный взгляд.

— И это, между прочим, не наша особенность, — продолжал я, размеренно чеканя слова. — За океаном при смене власти между демократами и республиканцами начинается ровно та же кутерьма. Тоже принимаются ловить чертей — тех, кто, будучи у кормила, переступил закон и набивал карманы. Просто там это делают через комиссии и суды, а у нас пока попроще.

Я поставил стакан на стол

— Запомни, Аркаша: на нашем уровне абсолютной брони не бывает. Ни деньги, ни подвязки не спасут. Единственная защита в этом мире — собственный мозг, холодный анализ, всегда готовый план «Б» и чертовски много терпения.

— Ну хорошо. А ты? — внезапно спросил Сергей.

Я посмотрел на него, и перед глазами снова встала картина: как Серёга, заходя ко мне в дом, каждый раз на мгновение замирает на пороге, переводит взгляд на портрет Лены в прихожей и молча здоровается.

— Я скажу, Сергей, — ответил я, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. — Но только если ты потом тоже выложишь всё начистоту. Договорились?

— И ты, конечно, точно так же разнесёшь меня в пух и прах? — Серёга криво ухмыльнулся, но веселья в глазах не было.

— Боишься?

— Боюсь, — признал он. — Но согласен. Говори.

— Ладно. — Я сделал глубокий вдох. — В той жизни у меня была семья. Жена, дети. Мы уехали в Израиль, начинали с нуля, с чужого языка и съёмной комнаты.

Серёга молча ждал.

— И следующие десять лет я зарабатывал свой первый миллион.

— десять?

— Десять . — Я усмехнулся. — Знаешь, почему так тяжело даётся именно первый миллион?

Он пожал широкими плечами.

— Потому что это как первая ступень у ракеты. Самая тяжёлая. Она сжигает тонны топлива только чтобы оторвать эту бандуру от земли. А дальше уже идёт тяга, дальше само. Так вот, свою первую ступень я жёг до две тысячи десятого года.

Я покрутил стакан в руках.

— А теперь главное, Серёга. Я всё это время был не один. Рядом была жена. Дети росли. И все это время они за это платили.

— В смысле?

— В прямом. Жена работала на двух работах, потому что я вечно вкладывался и вечно был в минусе. Мы годами не ездили в отпуск. Детей я видел спящими: уходил, когда они спали, приходил, когда спали. На выпускном у сына меня не было, потому что я в тот вечер спасал очередную сделку. — Я помолчал. — Сделку, кстати, всё равно потерял.

Серёга молчал.

— Жена ни разу меня не упрекнула. Ни единого раза, представляешь? Терпела и верила. А потом всё пришло. Деньги, дом, покой. Только к тому времени дети уже выросли и разъехались, а мы с ней остались одни, в большом красивом доме и не зная, что нам делать и куда себя деть.

— И ты...

— И я поклялся, что в этот раз сделаю всё иначе. — Я поставил стакан. — Что мои никогда не узнают, что такое нищета и безнадёга. Что не будет никаких десяти лет. Что я всё возьму сразу, быстро и с запасом, а потом просто буду с ними жить.

— Ну и как? — тихо, с тяжёлым сочувствием спросил Сергей. — Получилось?

— Получилось.

Меня перекосило от собственного слова.

— Посмотри на нас, Серёга. Я построил империю за одиннадцать лет. Спасал заводы, крутил миллиарды, вытащил всех из дефолта. Всё сделал. А в итоге? Лены нет. Ни деньги, ни связи, ни всё моё знание её не спасли. Портрет в прихожей — вот и всё, что осталось.

Я сжал кулаки до хруста.

— И самое поганое знаешь что? Я ведь повторил всё один в один. Там я строил будущее и пропустил семью. И тут сделал ровно то же самое, просто быстрее. Мне дали второй шанс, чтобы я не наступил на те же грабли, а я взял и наступил. С разбегу.

— Игорь...

— Надо было бросить всё, — перебил я. — Взять денег на пару лет скромной жизни, схватить Лену с Лисёнком и уехать. Куда угодно. Купить домик у океана и просто жить. Тогда она была бы жива. А я вместо этого затащил их в золотую клетку, обложил броневиками и докатился до того, что хожу по собственному дому с «глоком» за ремнём.

Серёга долго молчал. Смотрел куда-то в стол.

Потом сказал:

— Теперь моя очередь?

— Твоя.

Он помолчал ещё. Взял салфетку, зачем-то сложил её вчетверо, положил обратно.

— Я её любил, — сказал он наконец. Просто, буднично, как говорят о погоде. — Ты ведь знаешь.

— Знаю.

— Ни слова, ни жеста. Ничего. — Он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Я это к тому, чтоб ты не думал.

— Я и не думал.

— Ну и хорошо.

Серёга отхлебнул остывший кофе, поморщился.

— Только я не про это хотел сказать. Я про другое, Игорь. Я три года молчал.

Я насторожился.

— В апреле девяносто пятого. За полтора месяца. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Везу её из поликлиники. Она сидит сзади, молчит долго, а потом вдруг говорит: Серёж, если со мной что-нибудь случится — не отходи от Игоря. Он себя загонит. Он думает, что всех спасает, а сам сгорит первым.

В зале стало очень тихо. Или это у меня в ушах.

— Я тогда посмеялся, — глухо сказал Серёга. — Говорю, Елена Викторовна, да что с вами случится. А она посмотрела в окно и говорит: мало ли.

Он замолчал.

— Я потому и не ушёл никуда, Игорь. Ни за какие деньги. Мне ведь и другие места предлагали, ты знаешь.

— Пап, поехали домой... — надломленный, тихий голосок Алисы прозвучал совсем рядом.

Я осёкся на полуслове и повернулся. Наша маленькая хохотушка стояла, опустив плечи и едва сдерживая слезы. Её новая знакомая так и осталась у игровых автоматов, а Алиска подошла к нашему столику и беспомощно уткнулась мне лицом в грудь.

— Что случилось, зайчонок? — я мгновенно забыл про тяжелый разговор с мужиками, обнял её за хрупкие плечи и погладил по темным волосам.

— Она... она обозвала меня, — прошептала дочь, глотая подступающие слёзы.

— Как? — я удивлённо посмотрел на неё, чувствуя, как внутри мгновенно закипает защитный инстинкт. Серёга и Аркадий тоже замерли, подтянувшись.