И ладно бы я один.
А если бы я действительно остался там — на амурском берегу или в этой лодке? Что было бы с Алисой?
От этой мысли меня прошиб холодный пот.
Без средств она бы, конечно, не осталась. На этот счёт всё было продумано давно, застраховано и грамотно оформлено через офшоры и доверенных людей. Ей и её детям хватило бы с лихвой.
Только дело же не в деньгах.
Вот так, глупо, на ровном месте, потерять сначала мать, а потом и отца. Она осталась бы совсем одна — с бабушкой и Серёгой. И всю жизнь знала бы, что отец умер, потому что поехал развеяться.
Где-то на этом месте бред и тряска наконец отступили, и я провалился в глубокий ровный сон.
Утром — не помню уже, какого именно дня — сквозь плотную пелену я услышал, как тихо открылась дверь и в палату вошли с обходом.
— Вот этот, Марина Николаевна. Тяжёлое пищевое отравление, поступил без сознания, вторые сутки на капельницах. — Голос был чёткий, женский, молодой. — Данные пациента пока не установлены, документов при нём не было. Друг, который его привёз, лежит в соседней палате.
— Да бичи какие-то, — брезгливо перебил мужской голос. — Нажрались водки да заели просроченными консервами.
— Нет, друг — рабочий с судостроительного, живёт в Южном, — возразила первая. — А кто сам пациент, мы пока не выяснили.
— Да говорю вам, бичи.
— Успокойтесь, Василий Григорьевич. — Голос был негромкий, но такой, что мужик осёкся. — Не имеет никакого значения, кто они. Мы лечим всех.
— Всех, да не всех! Эти китайскую водку хлещут и тухлятину ворованную жрут, а из-за них нормальным людям мест не хватает!
— Василий Григорьевич. Выйдите, пожалуйста, и остыньте. — Пауза. — Мало того что от вас самого перегаром несёт, так вы ещё и ярлыки развешиваете.
Я лежал с закрытыми глазами и старался даже не дышать.
Потому что этот голос — спокойный, твёрдый, с чуть заметной хрипотцой на низких нотах — я узнал бы из тысячи. Одиннадцать лет прошло.
Марина Николаевна.
Я медленно открыл глаза, и наши взгляды встретились.
Странная всё-таки штука генетика. Один в тридцать выглядит так, будто из него выжали все соки и ему под полтинник. А из другого хоть до старости лезет щенок.
Я смотрел на Марину и считал в уме. Сколько ей сейчас? Тридцать один. А дашь двадцать три, не больше. Накрахмаленный белый халат, собранные волосы, строгий дежурно-врачебный взгляд. Весь положенный медицинский официоз при ней.
А глаза те же. Как была девчонкой, так и осталась.
Встретившись со мной взглядом, она остановилась. На короткое мгновение её глаза распахнулись, в них мелькнуло узнавание — и тут же губы тронула тонкая, горькая усмешка.
— Записывайте данные больного, — произнесла она медленно, не отрывая от меня взгляда. — Пахомов Игорь Валерьевич, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Проживает в городе Москве.
Медсестра за её спиной торопливо застрочила в карте.
Марина чуть прищурилась.
— Я ведь ничего не путаю, Игорь Валерьевич? Или вы уже вернулись в Хабаровск насовсем?
Она выдержала паузу и неспешно оглядела меня с ног до головы, отмечая каждую деталь — руки, лицо, часы на тумбочке.
— Да и нет на бича, пожалуй, не похож. Вполне здоров, ухожен и даже спортивен. Ну, как дела? Привет из прошлого.
— Всё хорошо, Марина Николаевна, — прохрипел я сухими губами, стараясь выдержать её взгляд. — Вот... решил вас навестить. Прошу прощения за вид.
— Вид у вас вполне сносный — Сарказм был лёгкий, но за ним отчётливо тянулось что-то другое. — Ничего, выздоравливаете. Организм крепкий.
Она повернулась к медсестре и произнесла всё тем же ровным рабочим тоном:
— Больного переведите в одиночную палату. И там же поставьте капельницу.
Медсестра удивлённо подняла на неё глаза — видимо, одиночные палаты тут кому попало не раздавали, — но спорить не стала и коротко кивнула.
А Марина ещё раз посмотрела на меня. Долго, внимательно, без всякой улыбки.
Потом развернулась и вышла.
Через час меня перевели в отдельную палату. После общего отделения условия казались курортными: свежее бельё, никелированная кровать с нормальным матрасом, тумбочка, электрочайник и — главное достояние местной роскоши — цветной телевизор на кронштейне под потолком.
Трясти перестало, осталась только дикая слабость в мышцах и сушняк. Я кое-как улёгся на подушках, взял пульт и включил телевизор.
Шёл дневной эфир, какая-то экономическая программа. В студии, в безупречном тёмно-синем костюме и белоснежной рубашке, сидел солидный мужчина — представитель одного из крупных московских банков, эксперт, консультант при правительстве. Лицо у него выражало такую железобетонную уверенность в завтрашнем дне, что неискушённому человеку сразу хотелось пойти и обнять его.
— ...И в последние недели мы наблюдаем в прессе, я бы сказал, нездоровое нагнетание, — говорил он ровным бархатным баритоном. — Отдельные издания тиражируют слухи о неизбежном обвале и катастрофической девальвации. Я ответственно заявляю: фундаментальных оснований для подобных сценариев мы не видим.
Ведущий в тонких очках кивнул:
— Но согласитесь, Виктор Аркадьевич, повод для беспокойства у людей есть. В обменниках Москвы, Петербурга и в регионах очереди. Люди снимают рублёвые вклады. Ставки на межбанке ушли в небо, доходность по ГКО перевалила за сто процентов годовых, а в отдельные дни бумаги торговались и под полтораста. Разве это не признак глубочайшего кризиса?
— Проблема не в экономике, Анатолий. Проблема в психологии и в элементарной финансовой неграмотности. — Банкир мягко развёл руками с золотыми запонками. — Что такое ГКО? Это обязательства государства, обеспеченные всем, чем государство располагает. И правительство, и Центральный банк неоднократно подтверждали: по своим обязательствам страна отвечает всегда. Высокая доходность? Это следствие жёсткой денежной политики, направленной на подавление инфляции. Для граждан и инвесторов это, между прочим, возможность заработать.
Я смотрел на этот гладкий холёный лоб и чувствовал, как поднимается глухая злость.
Складно поёшь, сволочь. Ты же не хуже меня знаешь, что Минфин уже не в состоянии обслуживать эту пирамиду: новые выпуски идут только на то, чтобы гасить старые, и занимать приходится всё дороже с каждой неделей. Ещё месяц назад вы на закрытых совещаниях считали, на сколько недель хватит резервов. А сейчас сидишь перед камерой и зазываешь последних.
— Что касается курса. — Банкир чуть подался вперёд. — Центральный банк уверенно удерживает валютный коридор, и оснований для его пересмотра мы не видим. Кредит Международного валютного фонда — первый транш почти в пять миллиардов долларов уже поступил — полностью закрывает текущие потребности бюджета и гарантирует устойчивость национальной валюты.
Вот тут я едва не рассмеялся вслух.
Транш поступил, правда. Только куда он делся, знали немногие. Эти деньги не пошли ни в бюджет, ни на зарплаты бюджетникам. Они утекли туда же, куда утекало всё: на выкуп ГКО у тех, кто успел сориентироваться, и на поддержку курса, который ЦБ жёг в обменниках день за днём. Пять миллиардов растворились за считаные недели, как вода в песке. Резервов оставалось на несколько недель торговли.
И он это знал.
В студии раздался звонок — в эфир вывели телезрительницу. Из динамика послышался дребезжащий, уставший женский голос:
— Здравствуйте... Это Нина Петровна из Воронежа. Вы извините, но мы тут все в страхе сидим. У нас с мужем на книжке в Сбербанке тридцать тысяч рублей скопилось. Сыну на квартиру хотели добавить, он осенью женится. А сосед говорит: бегите, снимайте всё, покупайте доллары, а то завтра рубль обесценится и останетесь ни с чем. Подскажите, миленькие, что делать-то? Бежать в обменник?
Ведущий посмотрел на эксперта. Тот покровительственно, с тёплой отеческой улыбкой качнул головой:
— Уважаемая Нина Петровна! Отвечу вам прямо и откровенно: не поддавайтесь на провокации. Если вы сейчас побежите в обменный пункт, вы потеряете деньги просто на марже, на разнице между покупкой и продажей. Спекулянты в обменниках только и ждут испуганных граждан. Курс искусственно взвинчивается паникёрами. Держите ваши сбережения в рублях, в надёжных банках: рублёвый вклад сегодня даёт такой процент, который с лихвой перекрывает любую инфляцию. Государство гарантирует сохранность ваших средств. Поверьте моему опыту: те, кто сегодня судорожно скупает доллары по завышенному курсу, уже через месяц окажутся в убытке, когда ситуация стабилизируется.
