Отец — единственный, кто всегда был на моей стороне. Единственный, кто поддерживал моё желание стать целителем международного уровня, лечить представителей всех рас, что населяют этот мир. И единственный, кто поклялся, что я выйду замуж по любви, а не по расчёту, как это вышло у моих родителей.

— Твой отец не смеет перечить приказу своего короля, — холодно отвечает мать, и в её глазах вспыхивает знакомый стальной блеск. — Моего брата. А ты обязана выполнить приказ своего дяди. Это не обсуждается.

Ненавижу.

Как же я ненавижу собственную мать в такие моменты. У нас, эльфов, семейные узы должны быть светлыми и крепкими, наполненными гармонией и взаимной любовью. В наших сердцах не должно быть места ненависти к родной крови. Но я — исключение. Я люблю только отца. Его одного.

Бросаю взгляд на часы, инкрустированные мелкими бриллиантами: ровно семь вечера.

«Часик потерплю, — думаю я про себя, входя в ослепительный зал, где гул голосов и звон бокалов сливаются в единую, раздражающую какофонию. — Ровно час, и я уеду к друзьям-сокурсникам на магические гонки. Там мне обещали не только возможность расслабиться, но и отличную практику в роли целителя. Столкновений летающих мотоциклов и пострадавших там всегда хватает».

Зал встречает нас слишком ярким, слишком резким светом, от которого начинают слезиться глаза. Повсюду музыка, смех, звон бокалов, запахи дорогих духов и изысканных кушаний.

Мужчины в безупречных дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, шлейфы которых тянутся по мраморному полу, шелест тканей, сияние драгоценностей — все это маскарад богатства и власти.

Мать тут же выпрямляется, словно это ей предстоит искать жениха, а не мне пытаться втюхивать очередного «выгодного» претендента. Её осанка становится идеальной, взгляд — надменным, губы — снисходительно-приветливыми.

Мои белоснежные туфли на низкой шпильке гулко стучат по мрамору, вторит эхо моих шагов. Полупрозрачная ткань платья приятно скользит по ногам, и каждый шаг приковывает к себе взгляды. Мужчины смотрят с интересом, женщины — с плохо скрываемой неприязнью. И это все не вызывает особого восторга.

Я беру у подошедшего официанта бокал с лёгким фруктовым вином и останавливаюсь прямо посередине зала, медленно оглядывая собравшихся. Чувствую как от каждого нового взгляда, каждой новой фальшивой улыбки меня буквально выворачивает наизнанку. Свет хрустальных люстр режет глаза, музыка бьёт по ушам, а запахи дорогих духов смешиваются в приторный, удушливый коктейль.

Мне душно. Очень плохо. Хочется провалиться сквозь землю.

Но я улыбаюсь. Конечно, улыбаюсь. Принцесса эльфийского народа не имеет права морщиться, даже если внутри всё кипит от отвращения. Я вежливо киваю подходящим гостям, цежу сквозь зубы дежурные любезности, делаю вид, что невероятно счастлива присутствовать на этом сборище тщеславия и показного блеска.

Неожиданно матушка берёт меня под руку своими холодными, тонкими пальцами и тащит сквозь толпу, как трофей, который нужно выгодно представить покупателю.

— Азалиэль, познакомься, — её голос звучит приторно-сладко, — лорд Драгантис, из королевской семьи драконов. Ближайший советник императора. Недавно, к сожалению, овдовел...

Я смотрю на него. Высокий, седовласый, с тяжёлым взглядом и тонкими, брезгливо поджатыми губами. Ему лет пятьсот, не меньше. Для дракона, конечно, это не возраст, но для меня...

Внутри всё сжимается. Я невольно морщусь, но тут же беру себя в руки и выдавливаю самую лучезарную улыбку, на которую способна.

— Очень приятно, лорд Драгантис, — щебечу я, мечтая в этот момент провалиться сквозь этот чёртов мраморный пол прямо в преисподнюю.

Он целует мою руку, и от прикосновения его холодных губ по коже бегут мурашки — но не те, приятные, а колючие, отвратительные. Мы обмениваемся ещё парой фраз, и мать наконец отпускает меня, довольно сияя, словно только что заключила сделку века.

Я делаю глоток вина, чтобы смыть приторный привкус фальши, и вновь оглядываюсь. Мне нужно выбраться отсюда. Немедленно.

К парадным дверям мне точно не подойти — там, словно сторожевые псы, стоят двое охранников матери. Преданные, вышколенные, с каменными лицами. Стоит мне сделать шаг в ту сторону — и она тут же обо всём узнает.

Я скрежещу зубами так, что, кажется, эмаль вот-вот посыплется.

Взгляд мечется по залу, цепляясь за каждую деталь. И тут я вижу ЕГО.

Окно.

Небольшое, чуть приоткрытое, в дальней стене, скрытое тяжёлой бархатной портьерой. Рядом никого.

Сердце пропускает удар, а потом начинает биться чаще. План созревает мгновенно.

Я делаю непринуждённый глоток напитка, ставлю бокал на проходящий мимо поднос официанта и, стараясь не привлекать внимания, медленно, словно прогуливаясь, направляюсь к портьере. Главное — не бежать. Не показывать вида.

Никто не смотрит. Все заняты собой, своими разговорами, своими интригами.

Я ныряю за тяжёлую ткань, и на мгновение меня окутывает спасительная тишина. Здесь, у окна, почти не слышно этой проклятой музыки. Я толкаю створку — она поддаётся легко, с тихим, едва слышным скрипом. В лицо ударяет прохладный вечерний воздух — свежий, чистый, живой. Я вдыхаю его полной грудью, как утопающий, сделавший желанный глоток воздуха.

И тут же понимаю, что радовалась рано.

До земли — прилично. Метров пять, не меньше. Внизу — кусты, но прыгать в туфлях на шпильках...

— Чёрт, — шиплю я сквозь зубы, оглядываясь. За портьерой всё так же шумит этот дурацкий приём. Времени почти нет.

Я быстро скидываю туфли, перекидываю их через подоконник, слышу, как они с глухим стуком падают в траву. Сажусь на подоконник, свешиваю ноги вниз, ищу опору. Стена гладкая, холодная.

— Лесные духи, помогите, — шепчу я и прыгаю.

Приземление выходит жёстким. Нога подвернулась, и я едва сдерживаю крик боли. В глазах темнеет на секунду, колено пронзает острая боль.

— Ай, чтоб тебя! — шиплю я, потирая ушибленную лодыжку. — Ну, мамочка, ты за это ответишь. Больше ты меня ни на один такой приём не затащишь, клянусь всеми духами леса.

Я поднимаюсь, прихрамывая, и оглядываюсь. Вокруг — густой, ухоженный сад. Тенистые аллеи, подстриженные кусты, фонтаны. Где-то вдалеке слышна музыка — та, из дворца, но здесь она звучит приглушённо, почти невесомо.

Мне нужно торопиться. Мать скоро хватится, пошлёт ищеек. Надо найти забор и перемахнуть через него, пока не поздно.

Я бреду в самую гущу сада, туда, где деревья растут гуще, а тени становятся чернильно-чёрными. Где-то там должна быть ограда.

Шуршание. Я оглядываюсь — никого. Просто ветер. Иду дальше.

Наконец, в просвете между деревьями замечаю тёмный силуэт забора. Высокий, кованый, с острыми пиками. Ну ничего, перелезу.

Я подхожу ближе, выбирая местечко поудобнее, и тут раздаётся противный треск. Шлейф моего роскошного, полупрозрачного платья за что-то зацепился. За корягу, за ветку, за камень — я не вижу, но когда дёргаю, треск повторяется, и я понимаю: ткань безнадёжно испорчена.

— Да чтоб тебя! — шиплю я, наклоняясь и с силой дёргая подол. Край отрывается с мерзким звуком, оставляя в моих руках кусок дорогой материи.

Я смотрю на него, потом на платье, которое теперь стало значительно короче, и мрачно усмехаюсь.

Мамочка за такое платье меня порвет на лоскутки! Но оно того стоило!

Я распрямляюсь, поправляю остатки платья, готовясь перебраться через забор.

И замираю.

Чувство чужого присутствия накрывает внезапно, как холодная волна. Кто-то смотрит на меня. В упор. Неотрывно.

Я медленно, очень медленно оборачиваюсь.

В тени огромного старого дуба, прислонившись плечом к стволу, стоит молодой мужчина.

Высокий. Очень высокий. Даже в полумраке сада видно, как безупречно сидит на нём тёмный костюм, как туго натянута ткань на широких плечах. Его волосы — чёрные, с отливом синевы — чуть растрёпаны. Явно он давно здесь стоит, наблюдая. Лица не разглядеть — тень скрывает черты, но я чувствую его взгляд физически. Он впивается в меня, прожигает насквозь, пригвождает к месту.