— Знакомое чувство. Садись, в ногах правды нет.

Опускаюсь на мягкий диван, расстегивая пуговицы кашемирового пальто. Живот натягивает ткань блузки, напоминая о себе глухим толчком под ребра. Лена осторожно садится в кресло напротив, ставя горячую чашку на журнальный столик. Руки ее мелко дрожат.

— Зачем ты пришла, Вера? Решила караулить каждый мой вдох?

— Я пришла предложить мир.

— Мир? — на ее бледных губах кривится горькая усмешка. — После того видео? После твоих угроз посадить меня за решетку?

— Видео лежит в банковской ячейке. Оно останется там, если мы договоримся. Андрей труслив, Лена. Ты ведь сама прекрасно это поняла за прошедшую неделю.

Лена вздрагивает, ее зеленые глаза вспыхивают злым, колючим огнем.

— Он слаб. Но он отец моего сына.

— Он отец троих детей, — чеканю жестко, глядя ей прямо в переносицу. — Двоих законных и одного тайного. Вчера Андрей подписал распоряжение о выделении тебе ежемесячного бюджета на ребенка. Полмиллиона рублей. Счета за дом, клинику и лекарства оплачивает холдинг.

Лена замирает. В ее взгляде сквозит недоверие пополам с жадным любопытством.

— И взамен ты требуешь мою жизнь?

— Взамен я требую абсолютный доступ. Я буду присутствовать на каждом твоем скрининге. Я лично выберу палату в отделении Соколовой. После родов мальчик получит фамилию отца, но жить вы будете здесь, под моим присмотром.

— А если я откажусь? Если заберу вещи и уеду в другой город?

— Куда ты поедешь на тридцать первой неделе с угрозой отслойки плаценты? — роняю холодно. — В съемную однушку в провинции? На пособие по инвалидности? У тебя нулевые сбережения, Лена. Твоя клиника держится на грантах моего фонда. Ты пойдешь ко дну через трое суток.

Она сжимает тонкие пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Ты всегда умела душить людей шелковой лентой.

— Это называется реализм. Пей свой травяной сбор, остынет.

— Это сбор доктора Соколовой, — глухо бросает она, поднося чашку к губам. — Снимает тонус сосудов матки.

— Соколова заботится о пациентах. Кстати, Лен... Андрей вчера ночью вернулся домой взвинченный, с разбитыми костяшками на руке.

Лена замирает с чашкой у самого рта. Взгляд метнулся к темному стеклу террасы.

— Я не видела его со вчерашнего обеда.

— Он выходил в сад к калитке в двенадцать ночи, — продолжаю ровно, следя за движением ее ресниц. — Вернулся пьяный, напуганный. Сказал, что во дворе крутился какой-то уличный бродяга. Ты знаешь этого бродягу?

— Вера, перестань искать врагов в каждой тени! — взрывается она, со стуком опуская кружку на блюдце. — У Андрея паранойя! Он боится потерять свои контракты, боится скандала, боится тебя!

— А ты? Кого боишься ты?

— Никого, — цедит она сквозь зубы. — Мне нечего терять, кроме моего малыша.

— Чудесно. Значит, мы нашли общий язык.

Встаю с дивана, обходя журнальный столик. Подхожу к стеллажу у стены. Среди стопок книг и папок лежит тонкий картонный скоросшиватель с тиснением института репродукции доктора Соколовой.

— Вера, не трогай мои вещи! — Лена подскакивает с кресла, тяжело дыша, опираясь ладонью о поясницу.

— Я просто смотрю обменную карту, — спокойно открываю обложку, переворачивая плотные белые листы. — Ты ведь встала на учет в филиале на прошлой неделе? Доктор Соколова лично вела протокол?

— Лично. Положи на место.

Пальцы скользят по тексту лабораторных анализов. Строчки, цифры, печати. В графе «Особые отметки анамнеза» стоит жирный прочерк. Ни слова о давней травме. Ни слова об удалении яичников.

— Странная запись, — поворачиваюсь к подруге, держа папку на весу. — Здесь указано: беременность наступила в результате протокола ЭКО с использованием донорского ооцита.

Лицо Лены покрывается мертвенной белизной. Она делает шаг назад, судорожно хватая ртом воздух.

— Это стандартная формулировка для закрытых карт! Врачи пишут так, чтобы избежать проверок Минздрава!

— Донорский ооцит, Лена? — подхожу к ней вплотную, заглядывая в расширенные темные зрачки. — Чей генетический материал ты подсадила себе в полость матки в марте этого года?

— Отстань от меня! — визжит она, пытаясь вырвать папку из моих рук. — Пошла вон из моего дома! Вон!

Дверь прихожей с грохотом распахивается. На пороге появляется Андрей в расстегнутом черном пальто, с растрепанными волосами и воспаленными глазами.

— Вера?! Что ты здесь делаешь?!

— Общаюсь с нашей дорогой подругой, — разворачиваюсь к мужу, не выпуская медицинскую карту. — Обсуждаем будущих крестных. Ты как раз вовремя, Андрей.

Андрей переводит безумный взгляд с меня на побелевшую Лену. Его руки трясутся, галстук сбит набок.

— Вера, положи документы на стол, — его голос срывается на сиплый фальцет. — Поехали домой. Сейчас же.

— Почему ты так спешишь, милый? — улыбаюсь самой теплой улыбкой. — Ты ведь еще не видел вторую страницу протокола.

В этот момент на стеклянном столике оживает мой телефон.

Короткий сигнал уведомления разрывает звенящую тишину гостиной. На заблокированном экране высвечивается фотография, отправленная с контакта курьерской службы.

На снимке — вскрытый багажник автомобиля Андрея. Внутри лежит разорванный холщовый мешок, доверху набитый пачками пятитысячных купюр со свежими банковскими лентами. А поверх денег брошен знакомый синий бланк лаборатории доктора Соколовой с крупной красной надписью поперек листа:

«Суррогатное материнство аннулировано. Материал принадлежит гражданке Ефремовой В.Н.»

Глава 9. Нестыковки

— Чей багажник с миллионом наличных ты разглядываешь на экране, Вера? — голос Андрея срывается на хриплый крик прямо у меня над ухом.

Он подскакивает к стеклянному столику, пытаясь выхватить мой телефон трясущимися пальцами.

Я плавно отвожу руку в сторону, пряча корпус в карман пальто.

— Твой, Андрей. Свежие пачки пятитысячных купюр. И синий бланк доктора Соколовой поверх денег.

Лена пятится к кухонному острову, хватаясь обеими ладонями за вспухший живот. Лицо ее покрыто серыми пятнами, губы дрожат.

— Какой еще бланк?! — взвизгивает она, глядя на Андрея остекленевшим взглядом. — Андрей, что за деньги в багажнике?! Ты платил шантажисту?!

— Замолчи! — рявкает Андрей, багровея до корней волос. Жилка на его виске бьется частым, уродливым ритмом. — Вера, отдай телефон! Ты взломала личную почту?

— Зачем мне взлом? — усмехаюсь, глядя ему прямо в белки глаз. — Фотографию прислал курьер лаборатории. Тот самый парень, забравший у тебя пакет с деньгами на парковке клиники два часа назад.

— Андрей, ты отдал ему миллион?! — Лена сползает спиной по кухонным шкафам. — Ты сошел с ума?! Он же обещал молчать до среды!

— Он прижал меня в саду возле калитки! — кричит муж, поворачиваясь к ней всем корпусом и отчаянно жестикулируя. — Угрожал отправить протокол подсадки в центральное управление полиции! Вера сидела в спальне, я обязан был заткнуть ему рот!

— И ты отвез ему деньги с бланком аннулирования суррогатного материнства на мое имя? — чеканю каждое слово, делая шаг к ним обоим.

Тишина в гостиной съемного коттеджа звенит напряжением высоковольтного провода. Андрей замирает с открытым ртом. Капли холодного пота текут по его выбритой щеке прямо на ворот расстегнутого пальто.

— Суррогатного... материнства? — шелестит Лена побелевшими губами. Она медленно переводит взгляд с меня на Андрея. — Ты... ты оформил документы как суррогатную программу?!

— А как еще я мог провести оплату клиники через фонд холдинга?! — взрывается Андрей, срывая с шеи шарф. — В бухгалтерии требовали основание для перевода трех миллионов рублей на закрытый счет института Соколовой! Я указал официальный договор сопровождения сторонней беременности!

— Моей беременности! — кричит Лена, захлебываясь слезами бешенства. — Ты записал моего сына чужим ребенком по контракту вынашивания?!