Тройняшки поднимаются по лестнице, оживленно перешептываясь о расстановке фигур на доске.

Остаюсь у камина с деревянной шкатулкой Лукаса в руках.

Отодвигаю потайную нижнюю планку.

Там лежит сложенный вчетверо конверт из тонкой рисовой бумаги.

Почерк отца. Последние строки перед цюрихским инфарктом: «Вера, ты собрала всех троих. Но помни: Елена Воронова не остановится. В женском изоляторе номер пять она активировала протокол ликвидации твоего контрольного пакета акций через подставного кипрского ликвидатора. Если завтра до одиннадцати утра ты не появишься на очной ставке в СИЗО, она подпишет отчуждение активов в пользу австрийского траста».

Пальцы сжимают рисовую бумагу.

— Анна, готовьте служебную машину на утро, — роняю холодно, глядя на пляшущие языки пламени.

— Вы поедете в изолятор к Вороновой лично? — тревожно спрашивает юрист.

— Поеду. Пора заглянуть врагу в глаза и поставить мат.

В этот момент мой телефон на каминной полке разражается звонком из дежурной части ФСИН.

Нажимаю прием: — Гражданка Ефремова?

— Слушаю вас.

— Чрезвычайное происшествие в пятом следственном изоляторе! — орет дежурный офицер в трубку. — Во время вечерней прогулки подследственная Воронова напала на конвойного, завладела ключами от оружейной комнаты и забаррикадировалась в тюремном медицинском блоке с заложниками! Она требует вашего немедленного прибытия без охраны, угрожая взорвать резервуар с кислородом!

Глава 28. Лена знает

POV: Лена

— Уберите палец с рычага кислородного баллона, Воронова, спецназ вынесет решетку за полторы секунды! — надрывается начальник следственного изолятора через бронированную форточку медблока.

Хватаю увесистый разводной ключ, затягивая вентиль высокого давления до упора. Стальная муфта жалобно скрипит.

— Пусть выносят! — кричу в темный коридор, чувствуя вкус собственной крови на потрескавшихся губах. — Откручу предохранительный клапан, весь санпропускник взлетит на воздух вместе с вашей оружейной комнатой!

Шов на животе горит живым огнем. Бандаж пропитался темной сукровицей. В углу процедурной жмутся двое перепуганных заложников — дежурный фельдшер и молоденькая медсестра в порванном халате. На полу у шкафа валяются выбитые замки и россыпь ампул с седативными препаратами.

— Кого вам нужно, Воронова?! — доносится хриплый голос из мегафона.

— Веру Ефремову! Одну! Без оружия и ментов!

— Она едет! Будет через двадцать минут! Не трогайте вентиль!

Опускаюсь на металлический табурет у стойки с капельницами, прижимая локоть к пустому, ноющему животу. Матки нет. Детей нет. Мой единственный выстраданный мальчик Лев достался ей, упакованный в чужой швейцарский траст. Андрей сдал меня ментам, вымаливая прощение на коленях.

Но эта игра не закрыта.

Отворяю ящик стола дежурного врача. Там лежит кнопочный аппарат внутренней связи с прямой городской линией.

Набираю номер по памяти. Гудки тянутся бесконечно долго.

— Алло? — раздается в трубке настороженный голос доктора Соколовой.

— Татьяна Васильевна, это Лена, — шепчу я, глядя на запертую бронедверь.

— Лена?! Ты с ума сошла?! Тебя показывают во всех новостях, в изоляторе захват заложников!

— Слушайте меня молча, Соколова, — мой голос режет тишину палаты холодным скальпелем. — Вера едет сюда. Она думает, победила.

— Вера Николаевна нашла третьего близнеца, Лена! Швейцарцы привезли Лукаса час назад!

Пальцы на пластиковом корпусе телефона деревенеют. Сердце делает глухой толчок в горло.

— Лукас... жив?

— Жив! И полностью здоров! Старик Захаров спрятал его в Цюрихе десять лет назад! Твой план с обвинением в убийстве плода рассыпался в прах!

— Мой план только начинается, дорогая Татьяна Васильевна, — кривлю губы в бешенстве. — Вы активировали протокол передачи прав ликвидатору?

— Какой еще протокол?! Меня следователи СК допрашивают каждые три часа!

— Тот самый, подписали в мае, когда меняли ампулы в криохранилище! — рявкаю в трубку, сжимая челюсти до хруста. — Вы заявите прокурору: Вера лично заказала кражу собственного генетического фонда ради уклонения от налогов европейского траста!

— Я не стану давать ложные показания!

— Станете! Иначе видеозапись ваших ночных операций на черном рынке ляжет на стол Сорокина через пятнадцать минут!

— Ты дьявол, Лена... — стонет эмбриолог.

— Я женщина, потерявшая все по милости вашей святой Веры! Ждите моего сигнала!

Швыряю трубку на рычаг.

Снаружи раздается тяжелый скрежет открывающихся тюремных запоров.

Шаги. Одинокие, размеренные, гулкие. Стук женских кожаных сапог по бетонному полу тюремного коридора.

Она пришла.

Подхожу к смотровому окну бронедвери.

Вера стоит по ту сторону решетки в расстегнутом темно-зеленом пальто. Осанка не согнулась. Ни тени страха в серо-зеленых глазах. Лицо бледное, послеоперационное, но подбородок поднят с высокомерием царственной особы.

— Открой засов, Лена, — произносит она тихо, ее слова пробивают железную обшивку. — Мы одни.

Поворачиваю тяжелый ригель замка. Дверь распахивается с протяжным стоном петель.

Вера переступает порог, запах кашемира и морозного снега мгновенно вытесняет вонь хлорки.

— Выпусти заложников, — Вера указывает подбородком на трясущихся медиков в углу. — Твой конфликт со мной.

— Пошли вон! — киваю фельдшеру.

Медики выскакивают в коридор, железная дверь за ними с грохотом захлопывается, отсекая нас от внешнего мира.

Остаемся вдвоем посреди белого кафельного бокса.

— Ты собрала всех троих, Верочка? — скалюсь я, подходя к ней вплотную и упираясь взглядом в ее зрачки. — Миша, Павлик, а теперь еще и швейцарский барчук Лукас?

— Трое моих сыновей дома, — спокойно чеканит Вера, складывая руки на груди. — Лев и Петр спят в детской. Семья в безопасности.

— Твоя семья построена на воровстве и фальшивках! — делаю шаг вперед, тыча пальцем в ее пальто. — Твой отец украл у тебя детей десять лет назад! Твой муж спал со мной в твоей машине! А ты пришла сюда читать мне мораль?!

— Я пришла предложить сделку, Лена.

— Сделку?! — заливаюсь злым, лающим хохотом. — Ты предлагаешь мне сделку, заперев меня в бетонном мешке?!

— Ты подпишешь мировой отказ от любых претензий на активы холдинга и признаешь кражу эмбрионов из клиники Соколовой, — Вера достает из кармана пальто сложенный вдвое гербовый лист. — Взамен мой адвокат передаст прокурору медицинское заключение о твоей невменяемости в момент совершения преступления. Ты поедешь не в колонию строгого режима на восемь лет, а на принудительное лечение в закрытый санаторий закрытого типа. Через полтора года выйдешь чистой.

Смотрю на белый лист в ее пальцах.

— Ты боишься меня, Вера, — шепчу я, чувствуя, как внутри закипает дикое, пьянящее торжество. — Ты дрожишь передо мной. Твой швейцарский траст рухнет, если я расскажу суду правду о доноре Д-882.

— Донор Д-882 — биологический отец всех моих детей, — ровно отвечает она, не моргая. — И этот факт делает моих мальчиков кровными братьями. Твоя зависть бессильна против генетики.

— А против закона?! — вскрикиваю, делая резкий выпад к столу и выхватывая из-под папки тонкий хирургический скальпель. — Ты думаешь, выйдешь отсюда живой?!

Вера даже не шелохнулась. Ни один мускул на ее фарфоровом лице не дрогнул.

— Брось лезвие, Лена. Если тронешь меня, штурмовая группа за стеной всадит в тебя пулю через вентиляционную решетку раньше, успеешь замахнуться.

— Плевать! — наступаю на нее, сжимая стальную рукоять до побелевших пальцев. — Ты сломала мою жизнь десять лет назад! Сказала: «Он выбрал меня, ребенок тебя не удержит»! Помнишь свои слова на пороге моей палаты?!

— Помню, — глухо роняет Вера. — Я виновата перед тобой за те слова.

Я замираю. Рука со скальпелем повисает в воздухе.

Она признала. Ледяная хозяйка жизни опустила свой меч.