Подхожу к самой кровати, опираясь ладонью о край матраса. Живот натягивается твердым камнем.

— Здравствуй, Андрей, — шепчу я. — Ты решил сбежать в петлю, бросив меня разгребать твою грязь?

Муж судорожно мычит сквозь отекшую гортань. Пальцы его левой руки царапают простыню, указывая на прикроватную тумбочку.

Там лежит ученическая тетрадь в клетку и шариковая ручка.

Беру тетрадь, раскрывая верхний лист.

Корявые, дрожащие строчки синей пасты:«Вера, прости меня. Я не хотел. Лена подкупила дежурного врача в мае во время твоей плановой подсадки криоконсервированного эмбриона. Она заменила ампулу номер два на материал донора Д-882. Ребенок внутри тебя — не от меня и не от тебя. В твоем животе растет генетический плод Лены Вороновой» .

Тетрадь выпадает из моих онемевших пальцев, глухо шлепаясь на линолеум.

Воздух в палате замерзает. Ребенок внутри толкается со страшной, раздирающей силой прямо под ребра.

В эту секунду дверь реанимации со скрежетом распахивается.

На пороге стоит главврач клиники с двумя санитарами, держа в руках аварийный акушерский чемодан:

— Ефремова, срочно на кушетку! У вас началась стремительная отслойка плаценты, внутреннее кровотечение критическое!

Глава 20. Андрей мечется

POV: Андрей

— Ложись на каталку, Вера, у тебя кровь сквозь подол хлещет! — сиплю сквозь разодранную петлей гортань, дергая привязанные к поручникам запястья.

Ремень впивается в кожу, сдирая мясо до сукровицы.

Дверь реанимационной палаты распахивается с оглушительным треском. Главврач хватает Веру под локти, заталкивая на выдвижную кушетку. Санитары на бегу срывают с нее изумрудное шерстяное пальто. Лицо жены белое, словно кусок мела. На сером линолеуме остается цепочка темных густых капель.

— Давление шестьдесят на сорок! — орет акушерка, вкатывая стойку с капельницей. — Отслойка плаценты, готовьте операционный блок номер один!

Каталка с грохотом уносится по коридору.

Я остаюсь один в полумраке токсикологии. Хрип вырывается из груди вместе с кровавой пеной. Мой лоб горит.

Лена подменила ампулу.

Я сам видел выписку архива перед тем, как меня скрутили на набережной. Она подкупила лаборанта. Заставила дежурного врача ввести чужой генетический материал в матку Веры. Теперь Вера умирает на операционном столе, вынашивая плод своей заклятой соперницы.

Скрип дверных петель заставляет меня вздрогнуть.

В палату входит капитан Сорокин. В руке следователя — мой личный смартфон, изъятый при аресте.

— Гражданин Ефремов, — капитан садится на стул у изголовья, доставая перочинный нож и разрезая мягкие тканевые фиксаторы на моих руках. — Режим изоляции изменен. Судья подписал постановление о залоге под поручительство адвоката холдинга.

Тру онемевшие кисти, с трудом садясь на краю матраса. Горло раздирает тупая боль.

— Вера... жива?.. — сиплю сдавленно.

— Ей делают экстренное сечение, — следователь кладет телефон мне на колени. — Но я пришел по другому поводу. Полчаса назад на этот номер пришло голосовое сообщение из Владивостока.

Хватаю аппарат дрожащими пальцами. Экран загорается. Нажимаю кнопку воспроизведения динамика.

Знакомый мягкий, вкрадчивый голос Лены заполняет тишину палаты:

— Андрей, здравствуй. Я знаю, ты вышел под залог. Знаю, твоя драгоценная Вера сейчас истекает кровью в роддоме. Слушай меня внимательно. Ты остался нищим. Вера забрала твои кипрские счета, переписала девелоперский блок на траст сыновей и вышвырнула тебя на улицу с клеймом уголовника.

Кадык ходит ходуном. Сжимаю корпус смартфона до побелевших костяшек.

— У тебя есть один шанс вернуть капитал и свободу, — продолжает шептать Лена в трубке. — В моем банковском сейфе во Владивостоке лежит генеральная доверенность на управление тихоокеанским филиалом фонда. Семьдесят миллионов рублей в чистых векселях. Возьми билет на вечерний рейс. Прилетай ко мне.

— Зачем?.. — сиплю в пустой экран.

— Мы начнем новую жизнь, — звенит ее голос тихим ядом. — Ребенок, рожденный сейчас Верой — мой генетический сын. Мой плоть от плоти. Через час мой юрист подаст иск об изъятии младенца из-за недееспособности Веры. Мы заберем мальчика. Заберем деньги. Вера останется одна в своем пустом замке с чужими близнецами. Решай, Андрей. Самолет вылетает в двадцать три ноль-ноль.

Запись обрывается сухим щелчком.

Поднимаю глаза на следователя. Сорокин усмехается, пряча перочинный нож в карман форменных брюк:

— Интересное предложение, гражданин Ефремов.

— Вы арестуете меня прямо в аэропорту?

— У вас подписка о невыезде из региона, — капитан наклоняется ближе, в упор глядя мне в зрачки. — Шаг за черту посадочного терминала — отправитесь обратно на нары СИЗО на семь лет строгого режима.

— Мне плевать на ее деньги! — хриплю, пытаясь встать на ватные ноги. — Вера умирает в соседнем крыле!

— Ваша супруга десять лет назад пережила смерть первенца и подмену близнецов, — холодно роняет Сорокин. — Думаю, без вас ей дышится гораздо легче. Охрана у входа снимет конвой через пятнадцать минут. Дальше вы предоставлены сами себе.

Следователь выходит, хлопнув дверью.

Сползаю с койки. Натягиваю свои старые джинсы и мятый пиджак, висящие на спинке стула. Колени подкашиваются. В кармане пиджака звякают ключи от машины. Степан бросил их на посту охраны.

Выхожу на улицу через служебный пандус морга.

Холодный осенний ветер бьет по открытой шее, обжигая багровый след от удавки. Сажусь в старый служебный седан, оставленный на стоянке. Руки на руле ходуном ходят.

Куда ехать?

К Вере?

Она не пустит меня на порог реанимации. Анна Романовна выставила тройной кордон частной охраны у дверей родильного блока. Для Веры я труп, предатель, продавший родного сына за тридцать тысяч долларов.

К Лене?

Владивосток. Край земли. Семьдесят миллионов рублей. Спокойная сытая старость без судебных приставов и камер изолятора. Она зовет меня. Она готова принять разбитого, сломленного пса обратно на коврик.

Но цена — мой новорожденный сын. Сын, выношенный в теле Веры.

Завожу мотор. Машина выкатывается со двора больницы на мокрый Кутузовский проспект.

Дворники скребут по лобовому стеклу, размазывая серую кашу мокрого снега. Стрелка бензобака на нуле. В кошельке три мятые тысячные купюры.

В кармане вибрирует телефон. Входящий звонок: контакт «Дом».

Нажимаю громкую связь на панели приборов:

— Алло?.. — сиплю сквозь спазм.

— Папа? — раздается из динамиков чистый, звонкий голос Миши.

Сердце делает глухой толчок в горло.

— Миша... сынок... ты дома?

— Мы с Павликом сидим на кухне, — мальчик говорит спокойно, без единой детской слезы. — Бабушка плачет в спальне. Нам позвонила тетя Анна из больницы. Сказала, маму увезли на операцию.

— Миша, мама сильная, врачи спасут ее...

— Папа, а ты где? — перебивает сын. — Тетя Анна сказала, тебя выпустили из тюрьмы. Ты приедешь домой?

Сжимаю обод руля до судороги в предплечьях. В зеркале заднего вида отражаются мои ввалившиеся, воспаленные глаза старика.

— Я... я пока не могу приехать, Миш, — выдавливаю с трудом. — У меня дела в офисе...

— Ты врешь, — тихо говорит десятилетний сын. — Павлик говорит, ты боишься смотреть нам в глаза. Потому что ты продал его десять лет назад.

Воздух в салоне замерзает. Слезы бессилия выжигают веки.

— Миша, послушай меня...

— Не надо, папа, — голос мальчика становится холодным, точно копируя интонации Веры. — Мы с Павликом расставили шахматы. Мы больше не ждем тебя. Береги себя.

Щелчок отбоя.

В трубке воцаряется глухая, мертвая тишина.

Они вычеркнули меня. Мои сыновья. Моя плоть. Они объединились против меня, оставив за бортом семейного корабля.

Педаль газа уходит в пол. Машина ревет, набирая скорость на пустынной эстакаде.

Указатель над дорогой: прямо — аэропорт Шереметьево, направо — съезд к городской клинической больнице номер два.