Колеса каталки грохочут по коридору операционного отделения. Лампы на потолке сливаются в одну сплошную слепящую полосу. Хирург над моей головой натягивает резиновые перчатки:

— Вводите пропофол. Готовьте коагулятор.

Сознание меркнет, проваливаясь в черную вязкую смолу.

Четыре часа спустя туман начинает рассеиваться.

Тяжелый запах антисептика, мерное пищание кардиомонитора над ухом. В носу торчат пластиковые трубки подачи кислорода. Шевельнуть пальцами стоит нечеловеческих усилий.

Опускаю взгляд вниз. Живот пустой. Впалый, перетянутый тугой давящей повязкой. Матки больше нет. Пустота внутри звенит ледяным колоколом.

Справа от кровати скрипит железная ножка стула.

Поворачиваю голову на подушке.

В кресле сидит Андрей.

На нем мятый серый пиджак без галстука, щеки поросли густой колючей щетиной, а под глазами залегли черные круги. На правом виске белеет полоска пластыря, закрывающая рассеченную рану. Рядом с ним стоит конвойный полицейский, скучающе разглядывающий вид за зарешеченным окном.

— Андрей?.. — сиплю пересохшим ртом.

Он вздрагивает, поднимая на меня налитые кровью глаза. В них нет ни капли жалости. Только животная ненависть и обида.

— Очнулась, дрянь? — шепчет он, наклоняясь к самой сетке кровати.

— Почему ты не в изоляторе?..

— Адвокат холдинга внес залог пять миллионов рублей, — кривит он губы в презрительной усмешке. — Следователь разрешил зайти сюда на пять минут перед моим домашним арестом. Я пришел плюнуть тебе в лицо, Лена.

— Андрей, послушай меня...

— Что слушать?! Твое вранье про великую любовь?! Ты подсунула мне чужого ублюдка! Украла биоматериал мертвой бабы! Разрушила мой бизнес, втоптала мое имя в грязь! Совет директоров отстранил меня от руководства девелоперским филиалом!

— Ты сам подписал фиктивный договор суррогатного материнства! — пытаюсь повысить голос, но из горла вырывается только сиплый свист. — Ты хотел обмануть Веру!

— Я хотел сохранить семью и активы! — шипит он, брызгая слюной на простыню. — А ты использовала меня как половую тряпку! Знаешь, куда поедет твой выродок из кювеза? В дом малютки номер два! Я лично отозвал все гарантийные письма фонда! Ни рубля на его лечение холдинг не даст!

— Не смей трогать ребенка, мразь!

— Он сдохнет в казенной палате, Воронова! — цедит Андрей, поднимаясь со стула. — А ты сгниешь на тюремной койке за кражу медицинских препаратов и мошенничество! Я позабочусь, чтобы тебе дали максимальный срок!

— Время вышло, гражданин Ефремов, на выход, — конвойный трогает его за плечо.

Андрей резко разворачивается и шагает к двери, даже не оглянувшись.

Остаюсь лежать в абсолютной тишине. Слезы бессилия выжигают кожу на щеках. Все кончено. Мой грандиозный план рухнул. Андрей предал меня второй раз за жизнь. Сын обречен на сиротский приют. Свобода потеряна. Здоровье уничтожено навсегда.

Дверь палаты снова открывается с легким шорохом.

На пороге появляется Вера.

В руках она держит плотную картонную папку синего цвета с золотой гербовой печатью отдела опеки и попечительства. Шагает размеренно, ступая мягкими кожаными сапогами по больничному линолеуму. Садится на освободившийся стул.

— Ты слышала Андрея? — шепчу я, глядя в потолок.

— Слышала каждое слово за дверью, — отвечает Вера ровно. — Он всегда был предсказуем в своей низости.

— Ты пришла позлорадствовать? Посмотреть на труп бывшей подруги?

Вера молча открывает папку, извлекая оттуда белый лист свидетельства о рождении с водяными знаками.

Кладет документ мне на грудь.

Опускаю подбородок.

Графа «Ребенок»:Ефремов Лев Андреевич . Графа «Мать»:Ефремова Вера Николаевна . Графа «Отец»:Ефремов Андрей Сергеевич .

Дыхание перехватывает. Глаза расширяются от шока.

— Что это?.. — шепчу онемевшими губами.

— Я оформила усыновление через экстренный протокол департамента социальной защиты, — Вера смотрит мне прямо в душу с ледяным спокойствием. — Мальчик признан моим законным сыном. Лучшие неонатологи города перевели его в отдельный платный бокс. Он будет жить в моем доме. Расти вместе с Мишей и моим будущим вторым ребенком.

— Ты... ты забрала его себе? — слезы брызжут из моих глаз с новой силой. — Зачем, Вера?! Он же генетически чужой!

— Чужих детей не бывает, когда на кону стоит человеческая жизнь, — произносит она твердо. — Но у этого решения есть цена, Лена.

— Какая цена?..

Вера наклоняется к самому моему лицу:

— Ты подпишешь пожизненный судебный запрет на приближение к мальчику и моей семье. После выписки из стационара ты получишь билет в один конец до Владивостока и скромную однокомнатную квартиру на окраине. Мой адвокат обеспечит тебе условный срок по делу Соколовой вместо тюремной колонии. Ты исчезнешь навсегда.

— А если я откажусь?

— Если откажешься, документ на твоей груди превратится в пепел через пять минут, — ее голос звенит сталью. — Ребенок отправится в дом малютки, а ты уедешь по этапу на шесть лет общего режима. Выбирай.

Сжимаю пальцами шершавый край гербового листа.

Мой мальчик будет жить в тепле. Он будет сыт, одет, защищен. Он вырастет в богатстве, никогда не узнав ужаса казенных стен. Вера станет для него матерью. Настоящей, сильной, несокрушимой. Той матерью, которой я никогда не смогу стать.

— Дай ручку, — шепчу сквозь рыдания.

Вера протягивает мне тяжелое золотое перо.

Пальцы выводят неровную корявую подпись на согласии об отказе от любых родительских притязаний. Чернила сохнут мгновенно.

Вера забирает документ, аккуратно пряча его в синюю папку. Встает с кресла.

— Прощай, Лена.

Она поворачивается и делает шаг к выходу.

В эту секунду я приподнимаюсь на локтях, превозмогая адскую вспышку боли в растерзанном животе:

— Стой, Вера!

Она оборачивается у самых дверей, вопросительно приподнимая бровь.

— Ты думаешь, ты выиграла эту партию? — оскаливаюсь я, чувствуя вкус собственной крови на зубах. — Ты думаешь, сможешь спрятать всех своих скелетов за красивыми печатями?!

— О чем ты говоришь?

— Десять лет назад, когда Андрей покупал чужого младенца Мишу в приюте... — шепчу я с торжествующим ядом. — Он заплатил врачам не только за подмену карты! Он скрыл от тебя главное! Твой настоящий первенец не умер от асфиксии в родах, Вера! Он жив! И все эти десять лет он живет в семье твоей родной сестры!

Глава 16. Манипуляция

— Ты лжешь, Лена, мой первый сын умер в реанимации десять лет назад! — бросаю ей прямо в лицо, вцепившись пальцами в дверную ручку больничной палаты.

Лена тяжело дышит на подушке, судорожно кривя разбитые губы:

— Поезжай в поселок Заречье к своей троюродной сестре Кате! Взгляни на ее старшего мальчика! У него твоя родинка над бровью и твои серые глаза! Андрей платил ей ежемесячно двести тысяч рублей все эти годы за молчание!

— Замолчи!

— Проверь выписки его кипрского офшора, Верочка! Графа «Семейная рента»! Ты найдешь каждый транш!

Захлопываю дверь палаты.

Звук захлопнувшегося замка отсекает ее хрип. Ноги подкашиваются. Опираюсь плечом о холодный кафель коридора, чувствуя тяжелое движение внутри живота. Седьмой месяц. Ребенок толкается настойчиво, требуя воздуха. Вдох. Выдох.

Анна Романовна поднимается с банкетки, держа в руках синюю кожаную папку:

— Вера Николаевна, машина подана к центральному подъезду. Свидетельство о рождении Льва зарегистрировано в электронной базе ЗАГС. Главврач перевел мальчика в закрытый блок интенсивной терапии. Андрей ожидает вас дома.

— Дома? — поворачиваюсь к юристу. — Его отпустили под домашний арест?

— Да. Следователь Сорокин надел ему электронный браслет на щиколотку. Ему запрещено покидать территорию вашего загородного участка.

— Прекрасно. Едем в поселок.

Дубовая дверь загородного дома распахивается неслышно.

В холле пахнет застарелым табачным дымом и дорогим виски. Андрей сидит на нижней ступени широкой лестницы, обхватив руками взъерошенную голову. На левой ноге поверх льняных домашних брюк тускло мигает зеленый диод полицейского браслета слежения. На виске белеет свежая медицинская наклейка, скрывающая рассечение.