Мое сердце сжимается в болезненный комок.

Подхожу к кювезу, касаясь кончиками пальцев теплого оргстекла.

— Здравствуй, маленький, — шепчу я, чувствуя, как собственный живот натягивается твердой судорогой. — Ты прошел через кошмар. Но ты дома.

— Вера Николаевна, откройте рот, — седой мужчина в белой шапочке подносит стерильный ватный зонд к моим губам.

Быстро провожу палочкой по внутренней стороне щеки. Эксперт прячет зонд в пластиковую пробирку с индивидуальным штрихкодом. Второй зонд касается ротовой полости младенца в кювезе.

— Экспресс-анализ методом полимеразной цепной реакции займет сорок минут, — эксперт убирает контейнеры в термосумку. — Оборудование в соседней лаборатории настроено.

— Я жду результат здесь, — опускаюсь на твердый кожаный стул у стены.

Анна садится рядом, выкладывая на колени стопку бланков:

— Пока идет тест, подпишите заявление на временное изъятие ребенка органами опеки под ваше поручительство. Главврач дал согласие на основании постановления СК. Андрей подписал отказ от любых претензий полчаса назад в ИВС.

— Он отказался от сына? — вскидываю брови, чувствуя волну брезгливости.

— Следователь Сорокин показал ему выписку о бесплодии из сейфа Соколовой. Ваш супруг устроил истерику в камере, разбил костяшки о железные нары и подписал всё, что ему подсунули. Он считает, что ребенок зачат от случайного любовника Лены.

— Пусть считает так дальше, — беру гелевую ручку, оставляя размашистую подпись на гербовых листах. — Меньше проблем при разделе имущества.

— А что с Леной?

— Лена без сознания. Врачи оценивают состояние как крайне тяжелое. Сепсис удалось предотвратить, но восстановление займет месяцы.

Дверь лаборатории скрипит, прерывая разговор.

Седой эксперт выходит в коридор, держа в пальцах теплый лист свежей распечатки с графиками аллелей. Лицо его напряжено, лоб изрезан глубокими морщинами.

— Эксперт Семенов? — вскакиваю с кресла, придерживая тяжелый живот. — Каков процент совпадения? Девяносто девять и девять?

Мужчина молча протягивает мне лист, указывая пальцем на нижнюю графу заключения:

— Вероятность вашего биологического материнства составляет ноль процентов, гражданка Ефремова.

В ушах начинает оглушительно звенеть. Стены коридора плывут перед глазами.

— Что?.. — мой голос срывается на сиплый шепот. — Вы ошиблись! Повторите пробу!

— Ошибки нет, маркеры проверены дважды, — эксперт качает головой. — Вы не являетесь генетической матерью этого ребенка. Ооцит принадлежит другой женщине.

В эту секунду телефон Анны взрывается громким рингтоном. Адвокат принимает вызов, бледнея на глазах:

— Да, Сорокин... Что?! Повторите!

Она опускает трубку, глядя на меня с ужасом:

— Вера Николаевна... Лена Воронова только что очнулась в реанимации. Она отключила капельницы, встала на ноги и покинула палату интенсивной терапии, прихватив с собой заряженный шприц из процедурного кабинета. Она идет сюда.

Глава 15. План Лены

POV: Лена

— Опусти иглу на кафель, Лена, здесь реанимация новорожденных! — орет Анна Романовна, загораживая собой прозрачный купол кювеза.

Стеклянная дверь бокса с грохотом бьется об ограничитель. Больничная сорочка липнет к животу, расползаясь бурым пятном свежей сукровицы. Шов после кесарева сечения горит раскаленным прутом. В правой руке — стеклянный шприц с толстой стальной канюлей.

— Отойди в сторону, адвокатская подстилка! — хриплю, сплевывая на пол сгусток соленой слюны. — Отойди от моего ребенка!

Вера стоит у стены, прижимая ладонь к собственному животу. Ни дрожи в ее коленях. Ни капли паники в серо-зеленых зрачках. Только в пальцах шелестит свежий лист генетического заключения.

— Он не твой сын, Лена, — произносит Вера тихим, свистящим голосом. — И не мой.

— Ты лжешь! — делаю шаг вперед, волоча босые ноги по ледяной плитке. — Ты выдумываешь сказки, лишь бы отобрать его у меня!

— Посмотри на бланк эксперта, — Вера делает шаг навстречу, протягивая бумагу прямо к острию моей иглы. — Ноль процентов совпадения по моим аллелям. Ноль! В контейнере номер четыреста двенадцать лежал ооцит чужой женщины!

— Замолчи! — визжу, наступая на нее. — Я сама видела журнал заморозки! Твоя фамилия стояла в акте забора!

— Фамилия стояла на наклейке сейфа, — Вера чеканит звуки, глядя мне прямо в переносицу. — Соколова продала мои яйцеклетки четыре года назад на черном рынке иностранной суррогатной клинике! А в ячейку положила биоматериал отказной пациентки с улицы!

Шприц в моих онемевших пальцах вздрагивает. Воздух в легких мгновенно превращается в толченое стекло.

— Нет... — шепчу, роняя руку вдоль бедра. — Это невозможно...

— Вполне возможно, гражданка Воронова, — раздается из коридора глухой, уставший голос следователя Сорокина.

Капитан переступает порог палаты, держа ладонь на открытой кобуре. За его плечами маячат двое санитаров в белых плотных халатах.

— Доктор Соколова дала полные признательные показания десять минут назад в присутствии дежурного прокурора, — продолжает Сорокин, медленно сокращая дистанцию. — Четыре года назад весь фонд ооцитов гражданки Ефремовой был вывезен в клинику Никосии. В сейфе номер четыреста двенадцать хранился ооцит донора номер семьдесят четыре — женщины, умершей от онкологии два года назад. Этот младенец — полный сирота по генетической линии матери.

— Бросьте шприц, Лена, — мягко командует дежурный санитар, поднимая руки ладонями вперед. — У вас открылось внутреннее кровотечение, давление семьдесят на сорок.

— Не подходите! — рявкаю, вжимаясь лопатками в косяк. — Я выносила его! Моя матка разорвана ради его первого вдоха! Врачи вырезали из меня женское нутро! Я заплатила за него жизнью!

— И поэтому ты хотела вколоть ему препарат? — Вера указывает глазами на мой шприц.

— Здесь чистый физраствор! — захлебываюсь криком, швыряя пластиковый цилиндр под ноги следователю. Стекло глухо бьется о порог. — Я хотела напугать вас! Заставить охрану расступиться! Я хотела забрать его к себе на грудь!

Ноги подкашиваются. Стены палаты кренятся вправо, превращаясь в белесый туман. Руки санитаров подхватывают меня под мышки, не давая рухнуть на окровавленную плитку. Меня укладывают на подогнанную каталку.

— Подключите плазму, срочно в операционный блок номер два! — командует подоспевший реаниматолог.

Вера идет рядом с каталкой до самых дверей шлюза. Ее рука в кармане сжимает телефон.

— Вера... — шепчу, хватая ее за подол пальто слабеющими пальцами. — Андрей... Андрей отказался от сына?

— Полчаса назад в изоляторе, — отвечает она безжалостно, глядя на меня сверху вниз. — Подписал официальный отказ в присутствии понятых. Он считает тебя шлюхой, родившей от случайного сожителя.

— Он трус... — горькая желчь обжигает горло. — Жалкий, ничтожный червь...

— Ты знала об этом десять лет, Лена. Но продолжала лелеять свою месть.

— Я хотела занять твое место! — слезы текут по вискам, заливая уши. — Хотела войти в твой дом законной хозяйкой! Выгнать тебя на улицу с Мишей! Забрать все ваши миллионы!

— Мое место не продается, — Вера осторожно высвобождает край пальто из моей хватки. — А мальчик останется в клинике под государственной опекой.

— Нет! Не отдавай его в приют! — кричу во всю силу угасающего голоса, пытаясь приподняться на локтях. — Вера! Ты слышишь меня?! Забери его себе!

Вера замирает на пороге шлюза. Лицо ее превращается в застывшую маску.

— Зачем мне чужой генетический младенец, рожденный воровкой?

— Потому что это твой единственный долг передо мной! — хриплю сквозь кислородную маску, надеваемую врачом. — Десять лет назад ты пришла в мою палату и убила моего первенца своими словами! Ты сломала мою судьбу! Возьми этого мальчика! Дай ему свою фамилию! Спаси его!

Двери шлюза с глухим стуком захлопываются.