Эндшпиль только начинается.

Глава 24. Разлад

POV: Лена

— Ты заставишь ее ответить перед судом, Андрей, или я перегрызу тебе горло прямо в этом автозаке! — взвизгиваю, с силой ударяя сцепленными в наручники кулаками по стальной рифленой перегородке конвойного отсека.

Автомобиль резко кренится на повороте, подбрасывая меня на узкой железной лавке. Резкий спазм распарывает живот от лобка до пупка. Вырезанная матка отзывается раскаленным углем под ребрами.

Андрей сидит напротив, вжав стриженую голову в плечи. Мятый воротник его серого пиджака засален, шея под бинтами багровая, зрачки мутные. Он молчит, тупо разглядывая рифленый пол.

— Ты слышишь меня, червь? — подтягиваюсь ближе, впиваясь пальцами в его колено. — Она лишила тебя акций! Забрала дома, счета, вышвырнула на улицу с полицейским клеймом! Она отобрала моего Льва!

Андрей медленно поднимает воспаленные веки. В карих глазах сквозит ледяное омертвение.

— Замолчи, Лена, — сипит он едва слышно сквозь отекшие голосовые связки. — У меня больше ничего нет.

— У тебя есть твоя подпись! Наш юрист подаст встречный иск об аннулировании отказа от отцовства! Ты заявишь в суде: Вера заставила тебя подписать бумаги под дулом пистолета своего охранника!

— Я подписал добровольно, — роняет он, дергая подбородком.

— Что?! — захлебываюсь криком, подаваясь вперед. — Ты продал нашего мальчика ее швейцарскому трасту за снятие претензий по взяткам?!

— Я спас свою шкуру, Воронова, — его губы кривятся в ядовитой усмешке висельника. — В отличие от тебя, я умею вовремя выходить из горящего вагона.

— Ты сдохнешь на нарах, Андрей! Я передам следователю Сорокину оригиналы всех наших аудиозаписей! Расскажу, ты лично оплачивал покупку чужого эмбриона из денег холдинга!

Андрей вдруг запрокидывает голову и хрипло, надсадно хохочет. Звук похож на скрежет ржавой пилы по железу.

— Передавай, дура. Сорокин час назад закрыл экономическое дело против меня по распоряжению генеральной прокуратуры. Вера передала следствию все швейцарские документы отца. Я прохожу простым свидетелем обвинения.

Земля подо мной проваливается в ледяную черную яму. Пальцы разжимаются, соскальзывая с его мокрой штанины.

— Свидетелем?.. — шепчу, хватая ртом спертый бензиновый воздух фургона.

— Свидетелем твоей персональной уголовной статьи, дорогая, — Андрей наклоняется ко мне, обдавая запахом спирта и застарелой желчи. — Я дал показания: ты шантажировала меня старой связью, воровала ампулы в криобанке, подделывала медицинские карты. Завтра судья отправит тебя в женский изолятор номер пять на восемь лет.

— Ты сдал меня Вере?! — визжу, бросаясь на него всем телом.

Стальная цепь наручников с треском бьет его по рассеченной скуле. Андрей вскрикивает, отшатываясь к железной стенке. Из лопнувшей раны на его виске течет темная струйка.

Конвойный с грохотом распахивает смотровое окно перегородки, тыча в нас резиновой дубинкой:

— Прекратить потасовку в отсеке! Рассаживайтесь по углам, уроды!

Автозак с визгом тормозит у тяжелых чугунных ворот следственной тюрьмы.

Андрей вытирает щеку тыльной стороной ладони, глядя на меня с неприкрытым отвращением:

— Мы закончили, Лена. Навсегда. Ты была ошибкой моей молодости, превратившей мою жизнь в помойную яму.

— Ошибкой?! — слезы бешенства застилают мне глаза, обжигая щеки. — Я любила тебя пятнадцать лет, ничтожество! Я отдала тебе свое здоровье, свое тело, свою фертильность!

— Ты любила чужие деньги и чужую роскошь, — чеканит он сухо, поднимаясь к распахнувшимся дверям кузова. — Приятной отсидки.

Двое конвойных хватают меня под локти, выволакивая наружу на грязный, утоптанный плац следственного изолятора. Холодный ветер швыряет пригоршни колючего снега прямо под распахнутую куртку.

Андрей уходит в сторону пропускного пункта для гражданских лиц, сунув руки в карманы и не оборачиваясь. Его выпускают под подписку о невыезде. Он свободен.

Меня волокут по длинному серому коридору в карантинное отделение. Железные двери лязгают тяжелыми засовами.

Останавливаемся у стола дежурного инспектора.

Пожилая женщина в погонах капитана внутренней службы равнодушно перебирает изъятые из моих карманов вещи:

— Воронова Елена Александровна?

— Да, — хриплю, держась ладонью за тугой бандаж на животе.

— Вашим адвокатом подано заявление об отправке личной корреспонденции до помещения в камеру. Бумага и ручка перед вами. У вас ровно десять минут.

Падаю на колченогий стул перед деревянной стойкой. Пальцы сводит судорогой.

Передо мной лежит белый чистый лист казенного формата А4 и дешевая шариковая ручка.

Она думает, забрала всё.

Вера празднует победу в своем теплом загородном замке, баюкая моих и своих детей у камина. Считает швейцарские миллионы траста. Разложила шахматные фигуры по идеальным клеткам.

Она забыла одно.

В этой партии ферзи не умирают молча.

Прижимаю острие ручки к шершавой бумаге. Паста ложится жирными, неровными, скачущими буквами:

«Вера, дорогая моя победительница. Ты упиваешься своей гранитной непогрешимостью. Ты собрала четверых сыновей под своим крылом, оставив меня гнить за решеткой. Ты купила свободу Андрея, чтобы он свидетельствовал против меня. Но твой идеальный фасад рухнет завтра в полдень.

Десять лет назад, когда твой отец прятал свои кипрские офшоры от налоговой полиции, он использовал паспорт твоей троюродной сестры Кати для оформления фиктивного опекунства над вторым близнецом. Твой отец лично заплатил главврачу роддома за похищение Павлика. Ему нужен был повод держать твоего мужа Андрея на коротком финансовом поводке. Твой драгоценный отец создал этот капкан, а не мой Андрей.

Оригинал платежного поручения за подписью твоего покойного родителя спрятан в банковской ячейке номер сто восемьдесят четыре центрального отделения. Номер ключа выбит на обратной стороне твоего собственного обручального кольца. Посмотри на пробу металла, святая Вера. Ты носишь на пальце цену сломанной жизни своего первенца».

Складываю лист вчетверо, запечатывая в плотный бумажный конверт. На лицевой стороне твердо вывожу:«Ефремовой В.Н. Лично в руки. Без права вскрытия третьими лицами» .

— Забирайте, — протягиваю пакет инспектору.

Женщина ставит синий мастичный штамп специальной части следственного изолятора:

— Курьер спецсвязи доставит адресату утренним рейсом.

Дверь карантинной камеры открывается с тяжелым скрежетом. В лицо бьет сырой запах плесени, хлора и мокрой штукатурки.

Меня вталкивают внутрь. Засов с лязгом бьет по ушам.

Опускаюсь на жесткую железную койку, прижимая локти к пустому животу. В полумраке одиночной камеры воцаряется глухая тишина.

Я проиграла свободу. Потеряла сына. Лишилась женского нутра.

Но я взорву твой рай изнутри, Вера. Ты никогда не сможешь спать спокойно.

Внезапно под потолком камеры вспыхивает красный диод внутренней сигнализации.

Окошко в металлической двери рывком распахивается.

В проеме появляется бледное лицо дежурного фельдшера, судорожно сжимающего медицинские щипцы:

— Воронова! На пол, живо! В вашей партии ампул из института Соколовой обнаружен штамм боевого токсина, клиника оцеплена войсками радиационной и биологической защиты!

Глава 25. Раскопки

— Не прикасайтесь голыми руками к конверту спецсвязи, Вера Николаевна, изолятор оцеплен санитарными кордонами! — вскрикивает Анна Романовна, перехватывая моё запястье плотной кожаной перчаткой.

Утренний воскресный свет падает сквозь высокое окно гостиной на белые хлопья снега за стеклом. Курьер специальной связи в тяжелом прорезиненном плаще топчется у порога холла, протягивая металлический планшет для электронной росписи. На дубовой консоли лежит запечатанный пакет с синим мастичным штампом следственного изолятора.