Смотровое окошко распахивается.

— Подследственный Ефремов! — звучит резкий окрик.

Поднимаю голову.

— К вам прибыл специальный курьер Федеральной службы безопасности, — капитан протягивает сквозь прутья плотный запечатанный конверт с красным грифом «Совершенно секретно». — Телеграмма от биологического донора шифра Д-882.

Сердце пропускает удар.

Хватаю дрожащими пальцами конверт, вскрывая бумажный край.

Разворачиваю телеграмму.

Короткий текст бьёт меня наотмашь: «Андрей, шифр Д-882 принадлежал твоему родному брату-близнецу Сергею, пропавшему без вести двенадцать лет назад. Вера и Лена родили детей от твоей собственной крови. Партия продолжается».

Глава 30. Зеркала

— Опусти трубку на рычаг аппарата, мама, у тебя в руке бумага хрустит громче выстрела! — кричит десятилетний Миша, распахивая тяжелую дубовую дверь кабинета настежь.

Поднимаю голову от полированной поверхности письменного стола. Пальцы судорожно сжимают желтоватый лист срочной правительственной депеши. Сводка дежурной части ФСБ:«Донор шифра Д-882 — Сергей Сергеевич Ефремов, брат-близнец Андрея» .

— Миша, почему ты не в кровати? — мой голос звенит напряженной тишиной.

— Мы с Павликом и Лукасом расставили доску на троих, — мальчик делает шаг по паркету, поправляя съехавшие очки в титановой оправе. — Внизу на кухне бабушка варит лимонную воду. Приехал капитан Сорокин. Говорит, папу увезли в одиночную камеру централа.

— Папа больше не вернется в этот дом, сынок.

— Знаю, — кивает десятилетний первенец, глядя мне прямо в переносицу колючим, взрослым взглядом. — Лукас показал нам швейцарскую запись. Дедушка перед смертью сказал ему: «Береги маму, она выстроила крепость из гранита, но внутри этой крепости гуляет сквозняк».

В коридоре раздается размеренный скрип кожаных туфель. На пороге появляется Анна Романовна, держа под мышкой объемистую кожаную папку с золотым тиснением:

— Вера Николаевна, следователь закрыл протокол очной ставки. Андрей подписал все отказы.

— Выпроводите детей в детскую, Анна, — поднимаюсь из-за стола, убирая депешу во внутренний ящик сейфа. — Закройте створку на ключ.

— Миша, спускайся к братьям, — мягко командует адвокат, затворяя дверь за мальчиком.

Щелчок замка отсекает звуки детских голосов.

Адвокат опускается в кожаное кресло напротив меня, раскрывая гербовые акты:

— Судебное решение вступило в законную силу полчаса назад. Брак с гражданином Ефремовым расторгнут.

— Имущество?

— Девелоперский филиал перешел под прямое управление вашего семейного траста. Все счета Андрея арестованы в счет возмещения ущерба по взяткам. Он признан банкротом.

— А дети?

— Фамилия Ефремов аннулирована в загсе. Михаил, Павел, Лукас, Лев и Петр официально зарегистрированы под вашей девичьей фамилией — Захаровы. Графа «Отец» пуста. Вы единственный опекун пятерых мальчиков.

— Что с Леной Вороновой?

— Воронова переведена в закрытый стационар психоневрологического профиля при управлении исполнения наказаний. Мировое соглашение подписано прокурором. Уголовный срок заменен принудительным наблюдением на восемнадцать месяцев. Она не имеет права приближаться к вашей семье ближе пятисот метров пожизненно.

— Она просила увидеть Льва?

— Просила передать вам вот это, — Анна вынимает из бокового кармана шелковый сверток, перевязанный тонкой зеленой лентой.

Разворачиваю ткань.

Тот самый палантин из жатого пыльно-зеленого шелка с ручной бахромой. Первый вестник измены, найденный в багажнике внедорожника в тот сырой пятничный вечер.

Внутри свертка лежит маленькая серебряная цепочка с крошечным крестиком. На потемневшем металле выцарапана короткая записка карандашом: «Надень Льву на крестины. Он носит твои глаза, но моя боль дала ему жизнь. Мы квиты, Вера».

Сжимаю шелк в кулаке. Горло перехватывает спазмом.

— Вы оставите эту вещь? — тихо спрашивает Анна, наблюдая за моими пальцами.

— Оставлю. Это напоминание о цене моей гордыни.

— Машина подана, Вера Николаевна. Регистрационная палата ждет вашу подпись на документах траста.

— Поезжайте одна, Анна. Заверьте электронной доверенностью. Я остаюсь дома.

Юрист молча собирает папки, встает, почтительно наклоняет голову и выходит из кабинета.

Шаги стихают на лестнице.

Подхожу к ростовому зеркалу в старинной дубовой раме между книжными стеллажами.

Смотрю на свое отражение.

Высокая. Прямая осанка. Темные волосы собраны в строгий узел. Серо-зеленые глаза горят холодным, пережившим бурю спокойствием. На пальце больше нет золотого кольца. Под тонкой тканью кашемирового платья ноет заживающий рубец от скальпеля.

В стекле чудится лицо Лены.

Бледное. Измученное. С горящими глазами загнанного зверя.

Мы обе боролись за одного трусливого мужчину. Обе крушили чужие судьбы. Обе воровали чужих детей, прикрываясь высокими словами о справедливости.

Она потеряла матку, свободу и надежду.

Я сохранила империю, власть и пятерых сыновей.

Но в глубине зрачков осталась та же самая звенящая, ледяная пустыня. Победителей в этой войне нет. Есть только выжившие.

В дверь тихо стучат.

— Мама? — в кабинет заглядывает Павлик, припадая на левую ногу. В руках он держит белую деревянную королеву. — Лукас выиграл у Миши первую партию. Миша сердится. Просит тебя рассудить ход.

Поворачиваюсь к сыну.

— Иду, Павлик.

Спускаюсь по дубовым ступеням вниз.

В гостиной горит яркий теплый свет хрустальной люстры. Камин гудит пламенем, разбрасывая березовые искры.

Посреди комнаты на ковре сидят трое десятилетних близнецов. Одинаковые вихры темных волос. Одинаковые родинки над бровями. Одинаковые стекла очков. Миша двигает ладью, Лукас спокойно улыбается, придерживая пешку, а Павлик присаживается рядом, поджав больную ногу.

В углу у окна бабушка качает деревянную колыбель, где мерно сопят двое крошечных младенцев — рыжеволосый Лев и темноволосый Петр.

Подхожу к шахматному столику.

— Белые пожертвовали ферзя на третьем ходу, мама, — поднимает глаза Миша. — Это ловушка?

Опускаю ладони на худые плечи сыновей.

— Это не ловушка, Миша. Это размен. Иногда нужно отдать самую сильную фигуру, чтобы спасти короля и завершить бесконечную партию.

Близнецы переглядываются, и Миша уверенной рукой сбивает черного короля, кладя фигуру на полированное сукно.

Мат.

Война окончена.

За окном кружит мягкий белый снег, навсегда заметая следы чужих грехов на парадном крыльце моего дома.