Но раскаиваться поздно. Партия подошла к эндшпилю. Мои дети со мной. Их трое: Миша, Павлик и младенец Лев в инкубаторе клиники. А четвертый толкается под моим собственным сердцем. Я буду защищать эту стаю до последнего вздоха.

В кармане платья раздается короткая резкая вибрация.

Достаю смартфон.

Номер дежурной части следственного изолятора «Кресты-2»: — Гражданка Ефремова? — звучит сухой голос дежурного офицера ФСИН.

— Слушаю вас.

— Ваш супруг, подследственный Ефремов Андрей Сергеевич, двадцать минут назад совершил попытку суицида в одиночной камере карантинного отделения.

Сердце пропускает удар.

— Он жив?

— Фельдшер успел вытащить его из петли, сплетенной из простыни. Состояние тяжелое, асфиксия, перелом гортанных хрящей. Бригада скорой везет его в реанимацию токсикологического корпуса городской больницы. Но перед тем, как потерять дыхание, он оставил на стене камеры записку кровью:«Вера, второй эмбрион в твоем животе подменила Лена еще в мае» .

Глава 19. Удар по работе

— Выньте руки из карманов пальто, Вера Николаевна, служба безопасности холдинга блокирует доступ на двадцать третий этаж! — начальник корпоративной охраны Смирнов вырастает прямо передо мной у турникетов стеклянного вестибюля, вскидывая раскрытую ладонь.

В ушах звенит эхо ночного звонка фельдшера ФСИН о кровавой записке Андрея:«второй эмбрион в твоем животе подменила Лена еще в мае» . Тяжелый шаг отдается гулом в крестце.

— Вы в своем уме, Смирнов? — мой голос режет воздух стеклянным лезвием. — Я председатель попечительского совета и владелец контрольного пакета акций. Пропустите меня к лифту.

— У меня экстренное предписание аудиторского комитета и следователя СК, — сухо чеканит офицер, протягивая мне свежую распечатку с красным угловым штампом. — Тридцать минут назад на сервер генеральной прокуратуры и совет директоров поступил массив внутренних документов фонда.

— Каких документов?

— Заявления об использовании служебного положения ради вывода активов на личные счета, фиктивные клинические протоколы, акты хищения биологических материалов. И ваша личная медицинская карта десятилетней давности.

Пальцы в кармане сжимают смартфон.

Лена. Ее ответный удар. Она начала войну на моей территории, пока Андрей висит на волоске между жизнью и смертью в токсикологии.

— Совет директоров собрался в малом зале?

— Да. Вас требуют к ответу.

Створки скоростного лифта захлопываются. Зеркальная кабина взмывает вверх, закладывая уши. Кладу ладонь на живот. Ребенок внутри толкается резким спазмом, словно чувствуя яд, разлитый в воздухе. Чей плод растет под моим сердцем? Правда ли Лена добралась до моих криоампул в мае?

Дверь переговорной распахивается.

За длинным овальным столом из черного гранита сидят семеро членов совета. Лица замкнутые, серые, колючие. Во главе стола — пожилой акционер Мартынов, близкий соратник моего покойного отца. Перед каждым раскрыта папка с гербовой печатью.

— Доброе утро, господа, — прохожу к свободному креслу, расстегивая кашемировое пальто. — Объясните причину цирка на проходной.

Мартынов медленно поднимает тяжелый взгляд из-под кустистых седых бровей:

— Цирк закончился, Вера. Началось уголовное производство. Полюбуйся на входящую почту.

Он толкает по полированному граниту планшет.

На экране — цветные сканы моих банковских распоряжений по переводу кипрских офшоров Андрея, заверенные электронной подписью, добытой вчера днем. А следом — анонимное заявление за подписью сотрудницы клиники репродукции Вороновой Е.А.:«Настоящим уведомляю совет директоров: гражданка Ефремова В.Н. использует структуры фонда для сокрытия преступлений мужа, шантажирует партнеров поддельными эмбриональными экспертизами и страдает маниакальным синдромом преследования, опасным для активов холдинга» .

— Это грязь загнанной уголовницы, господа, — чеканю ровно, не отводя взгляда. — Воронова лишена родительских прав, потеряла репродуктивные органы в результате нелегальной аферы и пытается утянуть меня на дно.

— А твой муж, Вера? — подает голос финансовый директор Ковалев, нервно постукивая золотой ручкой по столу. — Андрей вскрыл вены или сунул голову в петлю в камере СИЗО час назад! Его откачивают на аппарате ИВЛ! Котировки акций упали на двенадцать пунктов к открытию утренней сессии биржи!

— Попытка суицида мужа — личная трагедия сломленного человека, пойманного на взятках и похищении собственного ребенка десять лет назад.

— Твоего ребенка, Вера? — тихо роняет Мартынов, придвигая ко мне третий документ.

Смотрю на лист.

Заключение психиатрической экспертизы после родов десятилетней давности. Моя фамилия. Диагноз: «Острый психоз, диссоциативное расстройство на фоне тяжелой асфиксии новорожденного».

— Откуда у вас этот архив? — пальцы впиваются в гранитный торец стола.

— Воронова прислала полный пакет через своего доверенного нотариуса из Владивостока, — холодно отвечает старик. — Вместе с копией свидетельства о рождении Павла и подтверждением перевода сорока миллионов рублей на закрытый семейный траст. Ты лишила девелоперское подразделение оборотных средств ради личной вендетты.

— Я спасала активы от ареста следователей!

— Ты создала риски банкротства пяти дочерних предприятий холдинга, — Мартынов встает, опираясь ладонями о стол. — Совет директоров принял единогласное решение. Твои полномочия председателя попечительского совета и право первой финансовой подписи приостановлены до окончания аудиторской проверки.

— Вы не имеете права смещать меня без общего собрания акционеров!

— Имеем, — юрист компании кладет передо мной лист корпоративного протокола. — Пункт восемь устава: временное отстранение лица при наличии угрозы блокировки расчетных счетов надзорными ведомствами. Кабинет опечатывается. Служебная машина отзывается.

— Вы совершаете роковую ошибку, Мартынов, — встаю, чувствуя тяжелую волну тошноты под диафрагмой. — Лена Воронова ведет вас за нос. Она уничтожит девелоперский блок руками своих подельников.

— Мы спасаем деньги, Вера. А ты поезжай в больницу к мужу. Тебе рожать через месяц, посмотри на себя в зеркало.

Выхожу в коридор. Двери кабинета щелкают пластиковыми пломбами за моей спиной. Личный пропуск в кармане больше не считывается турникетами. Власть, выстраиваемая годами, рассыпалась за тридцать минут под ядовитым плевком Лены.

В холле первого этажа меня догоняет Анна Романовна, на ходу застегивая пальто:

— Вера Николаевна, я перехватила постановление совета! Мы подадим иск о признании протокола недействительным через три дня!

— Забудьте про иск, Анна, — мой голос звучит сухо, безжизненно. — Деньги подождут. Что с Андреем?

— Андрей в токсикологической реанимации второй городской больницы. Пришел в себя двадцать минут назад. Повреждение голосовых связок, говорить не может, пишет на бумаге.

— Едем туда прямо сейчас.

— Вера Николаевна, у входа в клинику дежурят журналисты городских таблоидов, — предостерегает адвокат, распахивая тяжелую стеклянную дверь на промозглую улицу. — Заголовок утренних газет: «Олигарх Ефремов пытался повеситься из-за кражи детей».

— Плевать на журналистов. Вызывайте такси.

Через сорок минут пробираюсь сквозь толпу репортеров у реанимационного крыла больницы. Вспышки камер слепят глаза, микрофоны тычутся прямо в плечо.

Охрана пропускает меня по специальному разрешению следователя Сорокина.

В палате полумрак. Пахнет формалином, спиртом и горелым пластиком ингалятора.

Андрей лежит на функциональной койке, привязанный мягкими ремнями за запястья к металлическим поручням. Шея обмотана толстым слоем стерильных бинтов, закрывающих багровые полосы от петли. Лицо серое, исхудавшее, глаза ввалились.

Услышав скрип моих сапог, он вздрагивает, поворачивая голову. В его зрачках вспыхивает животный, животрепещущий ужас пополам с мольбой.