Рука тянется к бардачку. В глубине пластиковой ниши лежит запечатанная бутылка шотландского виски, забытая с прошлой осени. Срываю зубами металлическую пробку. Горький спирт обжигает разодранные связки. Дыхание перехватывает огнем.

Шереметьево или больница?

Лена или Вера?

Деньги или расплата?

Поворачиваю руль вправо, срезая разделительную полосу к больничному съезду. Машину заносит на ледяной каше, задние колеса бьются о бордюрный камень. Выравниваю седан, паркуясь прямо на тротуаре перед центральным входом хирургического корпуса.

Выскакиваю под мокрый снег. Бегу по гранитным ступеням вверх, распихивая локтями санитаров.

— Мужчина, куда вы без бахил?! — визжит гардеробщица.

— Где Ефремова?! — ору во все горло, вваливаясь в коридор родильного блока.

Навстречу мне выходит ведущий хирург в окровавленном зеленом халате, стягивая с лица маску:

— Вы муж гражданки Ефремовой?

— Я! Что с ней?! Что с ребенком?!

Врач тяжело вздыхает, опуская плечи:

— Ваша жена потеряла три литра крови. Мы сделали все возможное.

В эту секунду за спиной доктора распахивается дверь операционной, и санитары выкатывают каталку, накрытую белой простыней с головой.

Глава 21. Манипуляция сыном

— Отойдите от каталки, гражданин, здесь зона санитарного контроля, вы заносите инфекцию! — санитар с силой толкает Андрея в грудь, оттесняя к кафельной стене коридора.

Колеса грохочут по стыкам плит. Белая ткань на носилках сползает, обнажая край синего пластикового мешка для медицинских отходов.

— Это плацентарный сбор, дурья башка! — рявкает пожилая акушерка, пробегая мимо с металлическим лотком. — Сама Ефремова в третьем реанимационном боксе! Зашили, перелили полтора литра эритроцитарной массы, дышит через маску!

Хирург устало стягивает резиновые перчатки, бросая их в мусорный бак:

— Жить будет. Мальчик родился недоношенным, тридцать две недели, вес тысяча восемьсот граммов. Переведен в палату интенсивной терапии новорожденных к первому ребенку.

Из операционного шлюза выкатывают высокую функциональную кровать.

Я бросаюсь вперед. Лицо Веры прозрачное, виски заострились, под ресницами залегли сизые тени. Губы потрескались. На пальце пульсирует красный огонек датчика сатурации.

— Вера... — хриплю, пытаясь коснуться ее пальцев.

Она медленно приоткрывает тяжелые веки. Мутный взгляд серо-зеленых глаз упирается в мою разодранную шею. Ни слез. Ни упрека. Ледяная, непроницаемая пустота.

— Вон, — шелестят ее бескровные губы.

— Верочка, я остался, я не полетел во Владивосток...

— Пошел вон, Андрей.

Она закрывает глаза, отворачивая голову к стене. Санитары завозят кровать в палату, захлопывая створку прямо перед моим носом. Щелчок защелки отсекает меня навсегда.

Телефон в кармане пиджака взрывается протяжным звонком.

На экране высвечивается городской номер школы гимназии.

— Слушаю! — нажимаю прием, сбегая вниз по лестнице родильного корпуса.

— Андрей Сергеевич? — в трубке звучит взволнованный голос классного руководителя Миши. — Слава богу, дозвонилась! Вы можете срочно подъехать в школу?

— Что случилось? С Мишей беда?

— Здесь происходит нечто ужасное. Ваша кума, Елена Воронова, пришла в лицей прямо во время большой перемены!

— Воронова во Владивостоке!

— Она стоит в вестибюле с дорожным чемоданом и адвокатом, требует отдать ей личное дело Михаила и самого мальчика! Показывает доверенность от вашего имени и документы крёстной матери! Охрана вызвала полицию, Миша заперся в кабинете биологии и никого не впускает!

— Не отдавайте ребенка! Я буду через десять минут!

Прыгаю в старый седан, срывая колеса в юз по мокрой снежной жиже.

Она вернулась.

Лена прилетела утренним рейсом. Сообщение с предложением лететь к ней было ловушкой, попыткой выиграть время, пока она пробирается к детям!

Машина летит по проспекту, разбрасывая брызги грязной каши.

Торможу у кованой ограды гимназии. Перед парадным входом мигает маячками патрульный автомобиль. В фойе собрались учителя, перепуганные охранники и директор школы в строгом сером костюме.

Посреди холла стоит Лена.

На ней длинный черный пуховик, на шее — яркий изумрудный шарф из тонкой шерсти. Лицо осунувшееся, бледное, щеки горят лихорадочным румянцем. Рядом мнется молодой щеголеватый юрист с кожаным портфелем.

— Я официальная крёстная мать ребенка, внесенная в крестильное свидетельство! — звенит ее вкрадчивый, ядовитый голос на весь зал. — Мать мальчика находится в коме после тяжелой резекции, отец под следствием за уголовные преступления! Вы обязаны передать несовершеннолетнего ближайшему родственнику до назначения опекунского совета!

— Воронова, пошла вон отсюда! — кричу с порога, надвигаясь на нее тяжелыми шагами.

Толпа расступается. Лена медленно поворачивает голову. В ее зеленых глазах вспыхивает холодная насмешка.

— Андрей? А ты быстро бегаешь для человека с сорванным горлом. Думал, ты уже летишь над Сибирью за моими векселями.

— Заткнись, мразь! Зачем ты пришла в школу?!

— Спасать мальчика от сумасшедшей семейки воров, — чеканит она, делая шаг ко мне. — Вера родила моего сына. Генетическая экспертиза ооцита подтвердит материнство через двое суток. Твой адвокат холдинга уже получил досудебную претензию.

— Миша — сын Веры! Он не имеет к тебе никакого отношения!

— Миша знает правду, Андрей, — улыбается Лена, обнажая мелкие зубы. — Я успела поговорить с ним перед звонком на урок. Я показала ему выписку из четвертого роддома. Показала сумму тридцать тысяч долларов, за которую ты купил его у нищей родственницы.

Стены вестибюля начинают кружиться. Дыхание перехватывает спазмом.

— Ты... ты показала это ребенку?..

— Конечно. Он должен знать, кто разрушил его судьбу. Твоя Вера держала его как трофей, прикрывая дыру в своей гордыне! А настоящего брата прятала в деревне среди навоза!

— Лена, замолчи! — подскакиваю к ней, замахиваясь кулаком.

— Андрей Сергеевич, назад! — двое полицейских хватают меня за плечи, заламывая руки за спину. — Прекратите драку в учебном заведении!

Дверь кабинета биологии на втором ярусе галереи распахивается со скрипом.

На балкон выходит Миша.

В руках у него школьный синий рюкзак. Очки сползли на крыло носа. Лицо застывшее, деревянное. За его спиной тихо ступает Павлик, припадая на больную ногу и держа в пальцах черную шахматную ладью. Близнецы встают плечом к плечу у перил.

— Миша! Сынок! — зовет Лена снизу, раскрывая объятия и натягивая самую сладкую, ангельскую улыбку. — Спускайся ко мне, милый! Я увезу тебя от этих лжецов! Мы полетим к морю, снимем дом, наймем лучших учителей! Ты больше никогда не услышишь их вранья!

Миша медленно спускается по парадной мраморной лестнице, держа брата за руку. Ступени отдаются четким, ровным ритмом.

Останавливается в трех шагах от Лены.

— Крёстная Лена, — произносит мальчик глухим, повзрослевшим голосом.

— Да, мой хороший? — она опускается перед ним на колени прямо на гранитные плиты, протягивая тонкие руки в перчатках.

— Вы правда любили меня десять лет?

— Больше жизни, Мишенька! Ты мне как родной сын!

— Если вы любили меня, почему вы пришли в школу с чужими дядями и милицией? — мальчик поправляет титановую оправу пальцем. — Зачем вы кричали в гардеробе, что моя мама сошла с ума и умирает в больнице?

Лена заминается, краска сходит с ее лица:

— Я хотела защитить тебя...

— Вы хотели сделать больно маме, — отрезает десятилетний мальчик, глядя ей прямо в переносицу колючим, немигающим взглядом Веры. — Вы показали мне бумажку с деньгами, чтобы я возненавидел родителей.

— Миша, они врали тебе всю жизнь! Они предали тебя!

— Папа врал, — соглашается Миша, даже не оборачиваясь в мою сторону. Каждое его слово вбивает осиновый кол в мою грудь. — Папа всегда прятался за чужими спинами. Но мама привезла мне Павлика. Мама спасла брата. А вы бросили своего мальчика в больничном инкубаторе ради мести.