— Мам, он врет, — вдруг подает голос Миша, глядя сквозь стекла очков на юриста. — Он боится. У него руки под перчатками потные. Он полчаса назад звонил в аэропорт, бронировал билет в Стамбул.

— Заткни щенка, Вера, — рычит Вадим, сжимая плечо мальчика сильнее. — Бросай флешку на ящик! Быстро!

— Забирай, — разжимаю пальцы. Накопитель со стуком падает на запыленную древесину. — Отпусти Мишу.

Юрист делает шаг вперед, наклоняясь за флешкой.

В эту секунду Миша резко выплескивает содержимое своей фарфоровой кружки прямо в лицо мужчине. Кипяток с какао бьет юристу по глазам.

Вадим дико воет, хватаясь руками за обожженные веки, роняя козырек на бетон.

— Беги к маме! — кричу я, распахивая руки.

Миша срывается с ящика, бросаясь ко мне. Подхватываю сына за капюшон, прижимая к своему пальто. Живот отзывается тупой болью, но ноги держат намертво.

— Тварь! — юрист вслепую шарит по поясу, выдергивая короткий вороненый травматический пистолет. — Вы никуда не уйдете!

Глухой удар бампера выносит железную створку ворот пакгауза.

Степан влетает в помещение на служебном авто, ослепляя юриста дальним светом ксеноновых фар. Машина разворачивается юзом, сбивая деревянный ящик и отбрасывая Вадима на груду кирпичей. Пистолет с лязгом улетает в темный угол.

— Прыгайте назад, Вера Николаевна! — орет водитель, распахивая заднюю дверь салона.

Заталкиваю Мишу на сиденье, падаю следом. Дверь захлопывается. Автомобиль с ревом вылетает обратно на набережную, оставляя позади корчащегося на бетоне юриста.

Миша утыкается носом в мое мокрое плечо. Его худые плечи мелко подрагивают.

— Ты цел, родной? — глажу его по темным волосам, целуя холодный лоб. — Он трогал тебя?

— Нет, — шепчет сын, снимая запотевшие очки и вытирая стекла рукавом пижамы. — Мам... он сказал в доме, что папа мне не родной. Это правда?

Горло перехватывает тугой удавкой. Смотрю в его серьезные, взрослые серо-зеленые глаза.

— Кровь не имеет значения, Миша, — произношу твердо, глядя ему прямо в душу. — Ты мой сын. Я растила тебя десять лет. И никому на свете тебя не отдам.

— Я знаю, — кивает мальчик, сжимая мою ладонь своими тонкими пальцами. — Папа всегда был чужим. А ты настоящая.

В этот момент телефон в кармане разражается непрерывной вибрацией.

На экране — номер дежурного отделения реанимации института акушерства.

— Слушаю! — нажимаю громкую связь.

— Гражданка Ефремова? — доносится встревоженный голос дежурного хирурга. — Пациентка Воронова только что прооперирована. Экстренное кесарево сечение на тридцать первой неделе. Мальчик весом тысяча шестьсот граммов переведен в кювез отделения интенсивной терапии.

— А Лена? — выдыхаю я. — Что с ней?

— Массивное маточное кровотечение, ДВС-синдром. Нам пришлось пойти на крайние меры. Органосохраняющая операция не удалась. Матка полностью удалена. Воронова в коме на аппарате ИВЛ. Но перед тем, как потерять сознание, она потребовала вписать ваше имя в графу биологической матери новорожденного.

Глава 14. Доказательства

— Лена записала ребенка на мое имя, находясь на операционном столе? — переспрашиваю я, вжимая телефонную трубку в ухо так сильно, что пластик врезается в хрящ.

— Да, Вера Николаевна, — голос дежурного хирурга реанимации в динамике звучит сухо, утомленно. — Перед введением общего наркоза пациентка подписала добровольный отказ и заявление о передаче прав законной генетической матери. Новорожденный мальчик переведен в кювез отделения патологии. Матку спасти не удалось, кровопотеря критическая, женщина на искусственной вентиляции легких.

— Я сейчас буду в больнице. Обеспечьте отдельный пост охраны у бокса младенца.

Сбрасываю вызов.

Степан жмет на газ, служебная машина с воем несет нас по ночным улицам прочь от набережной. Сзади сидит притихший Миша, прижимая к груди остывшую кружку.

— Мама, — тихо зовет сын, глядя сквозь темные стекла очков. — Тот злой дядя юрист... он арестован?

— Степан вызвал наряд к складам, его уже пакуют оперативники, — поворачиваюсь к мальчику, гладя его по плечу. — Сейчас мы отвезем тебя домой к бабушке, а мне нужно закрыть документы в институте акушерства.

— Крёстная Лена родила братика?

— Да, Миша. Братика.

Спустя полчаса Степан высаживает меня у освещенного неоновыми лампами пандуса городской клинической больницы.

В холле реанимационного блока пахнет антисептиком, озоном и бедой. У входа в крыло интенсивной терапии меня встречает Анна Романовна — мой новый адвокат по семейным делам, сорокапятилетняя женщина в строгом темно-синем брючном костюме. В руках она держит увесистую кожаную папку с золотым тиснением.

— Вы вовремя, Вера Николаевна, — Анна подает мне сухую цепкую ладонь. — Документы по экспресс-изъятию готовы. Я перехватила протокол Сорокина.

— Что с арестованным Андреем? — быстро спрашиваю я, расстегивая пальто и ступая по кафельным плитам коридора. Боль в пояснице напоминает о моем собственном седьмом месяце.

— Вашего мужа допрашивают в изоляторе временного содержания, — адвокат идет в ногу со мной, листая бумаги на ходу. — Ему вменяют незаконный оборот оружия, угрозу убийством и соучастие в коммерческом подкупе криобанка. Он полностью раздавлен. Твердит, что выполнял указания юриста Вадима.

— Андрей всегда сваливает вину на чужие плечи. Где младенец?

— В боксе номер три. Но возникла серьезная юридическая коллизия.

Останавливаюсь перед стеклянной перегородкой неонатологического отделения.

— Какая еще коллизия, Анна? Лена подписала отказную!

— Отказная подписана в состоянии геморрагического шока перед введением тиопентала натрия, — адвокат понижает голос до шепота, придвигаясь ближе. — Любой суд признает такую подпись недействительной, если Лена очнется и подаст иск. Нам нужны прямые материальные доказательства. Железобетонная генетическая база.

— У меня есть полная копия архива сейфа номер четыреста двенадцать, — достаю из нагрудного кармана флешку. — Протокол подтверждает: Лена выкрала эмбрион из моей партии.

Анна надевает тонкие очки, бросая взгляд на пластиковый корпус накопителя:

— Этого мало для немедленной регистрации опеки в органах ЗАГС без присутствия суррогатной матери. По нашему законодательству родившая женщина имеет приоритет, пока не доказан факт подмены чужого ооцита. Нужен срочный сравнительный ДНК-тест прямо сейчас, пока ребенок лежит в реанимации.

— Делайте забор биоматериала немедленно.

— Я договорилась с независимым судебным экспертом, он ждет в процедурном кабинете. Нужен буккальный эпителий младенца и ваш образец слюны. Но есть еще одна деталь, Вера Николаевна.

— Говорите прямо.

— В базе данных сейфа указан биологический отец — донор под шифром Д-882.

В груди мгновенно закипает ледяной холод.

— Да, — выдыхаю я, глядя адвокату в глаза. — Андрей генетически бесплоден.

— Если мы откроем этот факт в суде при разводе, ваш супруг потеряет любые права на второго ребенка, — жестко чеканит Анна. — Но вы тоже окажетесь под прицелом органов опеки. Судья спросит: откуда взялся донор? Почему муж не подписывал согласие на использование донорской спермы четыре года назад?

— Потому что муж ничего об этом не знал, — отрезаю я, сжимая край халата. — Доктор Соколова четыре года назад провела подсадку донорского биоматериала по моей личной просьбе, выдав материал за очищенную сперму Андрея. Я спасала его самолюбие. Я не хотела разрушать его мужское достоинство.

Адвокат присвистывает, качая головой:

— Значит, вы обе держали его на поводке фальшивок.

— Я держала семью, Анна!

— Теперь это оружие против вас, — юрист распахивает пластиковую дверь процедурного блока. — Идемте. Эксперт берет мазок.

В палате полумрак. Мерно пищат электронные датчики сатурации и пульса.

Посередине комнаты стоит прозрачный пластиковый бокс-кювез. Внутри, укутанный тонкими трубками капельниц и дыхательным катетером, лежит крошечный мальчик. Вес чуть больше полутора килограммов. Тонкая красноватая кожа, темный пушок на голове, сморщенные пальчики с полупрозрачными ноготками. Он тяжело, часто дышит крошечной грудью.