Лена бледнеет, хватаясь ладонями за ворот пуховика.

Дверь столовой распахивается, впуская следователя Сорокина с тремя оперативниками в бронежилетах:

— Гражданка Воронова, гражданин Ефремов, руки на виду. Постановление об аресте по вновь открывшимся обстоятельствам. Пройдемте в служебный транспорт.

— Андрей, сделай что-нибудь! — визжит Лена, когда железные наручники захлопываются на ее худых кистях.

Муж опускает голову, позволяя конвойным заломить свои руки за спину.

— Все кончено, Лена, — роняет он едва слышно. — Мы мертвы.

Их уводят сквозь метель к патрульным машинам. Вой сирен постепенно растворяется в ночном зимнем воздухе.

В доме наступает глухая, звенящая тишина.

Опускаюсь на диван, тяжело переводя дух. Сыновья подходят ближе, садясь по обе стороны от меня. В кювезах ровно дышат двое спасенных малышей.

Анна Романовна подходит неслышно, держа в руках запечатанный конверт из генетической лаборатории:

— Вера Николаевна, курьер только что доставил срочные результаты теста ДНК новорожденного.

Беру белый пакет дрожащими пальцами. Срываю бумажный край.

Разворачиваю официальный лист с гербовой печатью.

Взгляд скользит по строкам заключения: «Вероятность биологического материнства гражданки Вороновой Е.А. по отношению к новорожденному младенцу мужского пола составляет 0,00%. Вероятность биологического материнства гражданки Ефремовой В.Н. составляет 99,99%».

Дыхание замирает.

Лена обманула сама себя. Она украла не ту ампулу. В мае дежурный врач подсунул ей пустой бракованный флакон, а в мою матку вернулся мой собственный замороженный ооцит.

Этот ребенок — мой родной сын.

В эту секунду телефон на столе оживает резким, тревожным виброзвонком.

На экране высвечивается входящее видеосообщение с неизвестного зарубежного номера.

Палец нажимает воспроизведение.

На черном дисплее появляется изображение пустого больничного коридора закрытой швейцарской клиники, где на каталке сидит седой старик с кислородной трубкой в носу.

Лицо мужчины поднимается к объективу камеры.

Мой отец. Считавшийся погибшим в авиакатастрофе семь лет назад.

Хриплый старческий голос произносит: — Вера, девочка моя... Я оставил тебе не только холдинг. Завтра утром в твой загородный дом приедет человек с завещанием на истинного владельца акций. И этот владелец — не ты.

Глава 23. Использование Андрея

— Выключи этот проклятый планшет, Вера, твой покойный папаша семь лет гниет в земле после падения самолета! — кричит из угла гостиной связанный Андрей, дергая руками за спинкой стула.

В глазах темнеет от боли в свежем операционном рубце. Опускаю экран на стеклянный столик. Руки холодные, словно льдины.

Дверь столовой распахивается от удара сапога.

На пороге возникает пожилой швейцарский поверенный в безупречном черном пальто с меховым воротником. В руках — тяжелый дипломат из тисненой кожи. За его спиной маячит капитан Сорокин, пряча табельный пистолет под форменную куртку.

— Госпожа Ефремова? — иностранец говорит с сухим, скрипучим акцентом. — Я Маркус Келлер, личный нотариус Николая Петровича Захарова.

— Отец жив? — подхожу на шаг, опираясь ладонью о край мраморного камина.

— Скончался четыре часа назад в Цюрихе от сердечной недостаточности. Видеозапись отправлена автоматически по факту констатации смерти. Я привез закрытый пакет последней воли.

Андрей на стуле начинает бешено извиваться, впиваясь ногтями в ремни:

— Келлер, развяжи меня немедленно! Я генеральный директор строительного филиала холдинга!

— Вы арестованы, гражданин Ефремов, — следователь Сорокин жестко осаживает мужа за плечо. — Слушайте молча.

Швейцарец открывает дипломат, доставая плотный конверт с красными сургучными печатями. Вскрывает край тонким костяным ножом:

— Пункт четыре тайного трастового договора: все акции группы компаний, активы и недвижимость передаются в равных долях четверым законным сыновьям Веры Николаевны. Михаилу, Павлу, Льву и новорожденному Петру.

— Четверым?! — визжит из прихожей Лена, прикованная наручником к перилам лестницы. Лицо ее искажено дикой судорогой. — Лев рожден из моего тела! Вы не имеете права включать его в траст!

— Документы об усыновлении зарегистрированы департаментом опеки, — холодно чеканит Анна Романовна, делая шаг вперед с папкой. — Лев носит фамилию Ефремов. Вы чужой человек.

— Но это еще не всё, — нотариус достает второй документ, глядя поверх очков прямо на Андрея. — Супруг Андрей Сергеевич Ефремов лишается любых прав на наследство, имущество и опеку над детьми. Более того: Николай Петрович оставил письменные доказательства хищения средств строительного филиала на сумму двести сорок миллионов рублей.

Андрей замирает с открытым ртом. Его щеки покрываются серыми пятнами трупной бледности.

— Двести сорок миллионов?.. — хрипит он, теряя остатки голоса.

— Ты брал взятки у подрядчиков пять лет подряд, Андрей, — говорю я тихо, подходя к нему вплотную. — Отец знал каждую цифру. Он ждал, когда ты сделаешь фатальный ход.

— Вера... спаси меня... — муж падает со стулом набок прямо на ковер, захлебываясь слезами. — Не отдавай меня в тюрьму на двадцать лет! Я подпишу развод прямо сейчас! Откажусь от дома, от машин, от всего!

— Развод ты подпишешь в любом случае, — Анна Романовна кладет на журнальный столик готовое исковое заявление. — Отказ от родительских прав на четверых детей оформлен отдельным приложением. Подписывай, Андрей.

— Руки развяжите... — скулит он, утыкаясь лбом в ворс.

Сорокин освобождает его правую кисть. Андрей хватает золотое перо, черкая кривую, дрожащую закорючку в графе «Согласен на расторжение брака без имущественных претензий».

— Молодец, — беру лист, обдувая свежие чернила. — Ты свободен от семьи, Андрей. Сорокин, уводите обоих.

— Вера, тварь! — орет Лена, когда конвойные срывают ее с перил. — Ты забрала всё! Ты отобрала моих детей, мои деньги, мою жизнь!

— Я забрала то, принадлежит моим сыновьям, Лена. А ты получишь судимость за кражу эмбрионов и соучастие в мошенничестве.

Дверь особняка захлопывается с глухим гулом. Вой сирен уносит их в изолятор.

В доме наступает кристальная, прозрачная тишина.

Миша и Павлик спускаются с площадки второго этажа, ведя за руки бабушку. Мальчики подходят к кювезам, заглядывая сквозь прозрачные купола на спящих младенцев.

— Мам? — Миша поднимает глаза. — Они правда наши братья?

— Правда, Миша. Родные. Навсегда.

— Папа больше никогда сюда не вернется? — тихо спрашивает Павлик, поправляя оправу на переносице.

— Никогда, Павлик. У вас есть только я.

Анна Романовна собирает бумаги в дипломат:

— Вера Николаевна, арест с ваших счетов снят решением совета директоров. Мартынов принес официальные извинения. Вы полноправная хозяйка холдинга.

— Спасибо, Анна. Езжайте отдыхать.

Юрист кивает и уходит, закрывая за собой парадную створку.

Остаюсь посреди огромной гостиной одна с сыновьями. Мать уводит старших наверх укладывать спать. Камин трещит сухими березовыми поленьями.

Подхожу к окну. За стеклом кружит пушистый белый снегопад, укрывая следы колес полицейских машин. Снимаю с безымянного пальца правой руки обручальное кольцо из белого золота. Двенадцать лет лжи.

Металл с тихим стуком падает в хрустальную пепельницу на каминной полке.

Внезапно на журнальном столике вибрирует мой рабочий телефон.

Беру аппарат.

Входящее письмо с закрытого почтового шлюза Федеральной службы исполнения наказаний:«Уведомление специальной части: подследственная Воронова Е.А. перед отправкой в следственную тюрьму оставила на имя гражданки Ефремовой В.Н. запечатанное рукописное письмо особого назначения. Доставка курьером спецсвязи завтра в девять утра» .

Пальцы сжимают корпус мобильного.

Партия не закончена.