— Андрей сидит под домашним арестом на третьем этаже, Екатерина Васильевна, — отрезает следователь Сорокин, переступая порог и вытирая подошвы о коврик. — Гражданка Ефремова, мы проводим процессуальное изъятие корреспонденции вашего супруга по факту дачи взятки должностным лицам четвертого родильного дома.

— Проходите в гостиную, капитан, — мой голос звучит сухо, гулко. Живот натягивается тугим узлом, ребенок пинается прямо под ребра. — Анна, заберите протокол допуска. Катя, заходи.

— Верочка, я ничего дурного не замышляла! — заводит Катя слезливым, дребезжащим тоном, семеня по паркету вслед за мной. — Мне Андрей платил за мальчика, клянусь крестом! Сказал, ты сама отказалась от прав из-за душевного расстройства после родов!

Резко разворачиваюсь к ней посреди столовой. Кашемир бьет по щиколоткам.

— От какого мальчика, Катя? — подхожу вплотную, заглядывая в ее бегающие серые глаза. — От Миши? Или от Павла?

Катя замирает с открытым ртом. Лицо ее покрывается неровными алыми пятнами. Она судорожно оглядывается на следователя, достающего из портфеля бланки допроса.

— От... Павлика, конечно, — шепчет сестра, втягивая голову в плечи. — Мишу ты сама из роддома на руках выносила, я же видела выписку!

В ушах начинает звенеть тонкая холодная струна.

— Повтори, — требую я, чеканя каждый звук. — Громко. Для протокола.

— Миша — твой родной ребенок, Вера! — выкрикивает Катя, закрывая лицо ладонями. — Твой плоть от плоти! Андрей нанял меня сиделкой в палату, когда ты лежала в коме от родильной горячки!

Сверху по дубовой лестнице раздается бешеный топот босых ног.

— Катя, закрой рот! — орет Андрей, переваливаясь через перила второго яруса.

На его левой щиколотке яростно пищит полицейский браслет, зафиксировавший выход за пределы гостевой зоны. Лицо мужа искажено дикой судорогой ужаса. Щетина торчит клочьями, рассеченный висок сочится сукровицей из-под сбитого пластыря.

— Гражданин Ефремов, вернитесь в периметр изоляции! — Сорокин подает знак бойцам, спецназовцы мгновенно перекрывают подножие лестницы стволами автоматов.

— Катя, молчи, я утрою выплаты! — срывается муж на поросячий визг, хватаясь пальцами за балясины. — Слышишь?! Я переведу тебе дом в Заречье!

— Нечего переводить, Андрей Сергеевич, — вмешивается Анна Романовна, поднимая планшет с подтверждением банковских траншей. — Все кипрские активы и трастовые счета закрыты час назад. Вы банкрот.

Андрей оседает на ступени, роняя подбородок на грудь.

Поворачиваюсь к Кате.

— Говори всё, Катя. Сейчас. Иначе пойдешь по делу соучастницей похищения несовершеннолетнего.

Сестра плюхается на бархатный стул у накрытого чайного столика, всхлипывая и вытирая нос рукавом куртки:

— Десять лет назад ты рожала двойню, Вера.

Воздух в гостиной вымораживает до дна. Опираюсь ладонью о край стола, пальцы немеют.

— Двойню?..

— Да, — кивает Катя, шмыгая носом. — Два мальчика-близнеца. Первый пошел ножками, сильный, горластый — Мишка. А второй застрял плечиками в родовых путях, задохнулся, почти не дышал. Врачи его еле откачали, положили под аппарат искусственного дыхания. Главврач сказал Андрею: мальчик останется тяжелым инвалидом на всю жизнь, мозг пострадал от гипоксии.

— И Андрей?.. — шепчу я, чувствуя, как внутри живота поднимается раскаленная волна тошноты.

— Андрей струсил! — Катя тычет пальцем в сторону лестницы, где скулит муж. — Сказал: «Вере нельзя показывать урода, она сломается, а мне нужен здоровый наследник для холдинга». Он сунул главврачу тридцать тысяч зеленых за липовую справку о мертворождении второго плода. Тело велел списать в утиль!

— Но ты забрала его?

— Я пожалела кроху! — воет сестра в голос. — Я как раз потеряла своего на шестом месяце от пьющего мужа, грудь молоком заливалась! Я подкупила санитарку морга, забрала живого Павлика в одеяле и увезла в Заречье! А потом явилась к Андрею в офис и сказала: либо ты платишь мне пожизненную ренту на его реабилитацию, либо я иду к Вере и кладу больного близнеца ей на рабочий стол!

— И он платил, — произносит следователь Сорокин, фиксируя показания в блокноте. — Десять лет подряд.

— Платил! Двести тысяч в месяц! — Катя поднимает заплаканное лицо. — Я выходила Павлика, Верочка! Врачи врали про мозг! Он ходит! Он читает книги! Он вылитый твой Мишка, только худее и прихрамывает на левую ножку! Ему операцию в Германии делать надо, связки подрезать, а Андрей позавчера заблокировал транш! Сказал, денег больше нет, отдавай парня в казенный интернат для калек!

Медленно поднимаю взгляд на лестницу.

Андрей сидит, сжавшись в комок, прижимая ладони к ушам.

— Ты украл у меня сына, — роняю слова в абсолютной, мертвой тишине зала. — Спрятал моего ребенка в деревне, объявив его мертвым.

— Вера... я хотел защитить наш статус... — хрипит он сквозь пальцы. — Больной ребенок разрушил бы образ безупречной семьи... инвесторы отвернулись бы...

— Ты продал родную кровь за фасад благополучия, — мой голос звучит как приговор военного трибунала. — Сорокин, уводите его.

— Куда?! — вскидывается Андрей, пытаясь встать, но спецназовцы жестко заламывают ему локти за спину, щелкая стальными браслетами поверх тонких запястий. — Вера, ты не можешь так поступить! Я твой муж!

— Мой муж умер десять лет назад в четвертом роддоме, — отворачиваюсь к панорамному окну. — Вместе с твоей совестью.

Бойцы волокут вопящего Андрея к выходу. Дверь хлопает. Вой сирен полицейского конвоя постепенно затихает за поворотом поселковой дороги.

Подхожу к Кате.

— Где сейчас Павлик?

— В Заречье, с моей соседкой, — всхлипывает сестра. — Ждет меня. Боится грозы.

— Анна, организуйте служебную машину и детского реаниматолога, — приказываю юристу, набрасывая пальто на плечи. — Мы забираем моего сына домой.

— Вера Николаевна, вам нельзя в дорогу, срок тридцать две недели, тонус критический! — предостерегает адвокат, пытаясь перехватить мою руку.

— Я ждала этой дороги десять лет, Анна. Машину к крыльцу.

Через полтора часа автомобиль въезжает во двор старого бревенчатого дома на окраине Заречья.

Пахнет сырыми дровами, прелой листвой и дымом из печной трубы.

Толкаю дощатую калитку. Ступаю по деревянным мосткам. В окне за ситцевой занавеской горит теплый желтый абажур.

Дверь в сени открывается со скрипом.

Посреди маленькой теплой кухни за круглым столом сидит десятилетний мальчик в вязаном синем свитере. Перед ним разложена деревянная шахматная доска. Худые пальцы передвигают белую ладью. На носу — очки в круглой роговой оправе. Родинка над левой бровью. Серо-зеленые глаза.

Копия Миши. Мой ребенок.

Он поднимает голову, вглядываясь в мое лицо:

— Вы мамина сестра?

Опускаюсь перед ним на колени прямо на крашеный дощатый пол, забывая о ноющей боли в животе. Слезы впервые за двенадцать лет обжигают мои щеки. Беру его прохладные худые ладони в свои руки:

— Я твоя мама, Павлик. Я приехала забрать тебя домой.

Мальчик смотрит на меня долго, серьезно, не мигая. Потом тихо роняет фигуру на доску:

— Я знал. Мне снился этот ход.

В кармане моего пальто вибрирует телефон.

Достаю трубку.

Входящее письмо с зашифрованного почтового ящика, отправленное из Владивостока: «Ты забрала своего живого первенца, Вера. Но игра не окончена. Спроси своего главного аудитора, кто десять лет назад оплатил подмену второго эмбриона в карте Соколовой. Ты воспитала не того близнеца».

Глава 18. Вина

— Опусти телефон на край стола, мама, у тебя пальцы трясутся от этого сообщения! — Павлик резко встает со своего табурета, прихрамывая на левую ногу и опираясь ладонью о край деревянной шахматной доски.

Холодный экран смартфона обжигает подушечки пальцев. В глазах рябит от черных строчек письма из Владивостока: «Ты воспитала не того близнеца».

— Я спокойна, Павлик, — выдыхаю через стиснутые зубы, убирая мобильный в глубокий карман пальто. — Собирай свои вещи. Очки, свитер, шахматы. Мы уезжаем в город.