— Ты признаешь это?.. — шепчу пересохшими губами.

— Признаю, — Вера делает шаг навстречу, подходя прямо к острию скальпеля. — Я заплатила за ту гордыню десятью годами слепоты, украденным первенцем и предательством мужа. Но мои дети не будут расплачиваться за наши с тобой старые грехи.

Слезы бешенства застилают мне глаза. Пальцы разжимаются, стальное лезвие со звоном падает на кафельный пол.

— Забирай свою бумагу, — хриплю, сползая спиной по металлическому шкафу на пол. — Мне плевать на твои миллионы.

Вера кладет документ на стол, рядом оставляет золотую ручку:

— Подпиши. И все закончится.

Тянусь к столу дрожащей рукой, беру ручку, ставлю корявую роспись на бланке мирового соглашения.

Вера забирает лист, пряча во внутренний карман пальто. Разворачивается к выходу.

— Вера! — зову ее со своего места у плинтуса.

Она замирает у распахнутой бронедвери, оборачиваясь через плечо.

— Лев... — мой голос срывается на детский, беспомощный плач. — Он похож на меня?

Вера смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором сквозит усталое, выстраданное милосердие:

— У него твои рыжие ресницы, Лена. И твой упрямый подбородок. Я воспитаю его достойным человеком.

Она выходит в коридор. Железные засовы за ее спиной лязгают глухим, окончательным ударом судебного молотка.

Опускаю голову на колени. Тишина камеры давит на виски. Партия окончена. Моя месть выжгла меня дотла, оставив пепел на развалинах чужого дома.

Внезапно под потолком медблока щелкает реле громкой связи, и в динамике раздается испуганный крик дежурного капитана ФСИН: — Майор Сорокин, срочно в оружейную! Андрей Ефремов сбежал из-под надзора конвоя, застрелил водителя скорой помощи у ворот изолятора и мчится на служебном УАЗе прямо на таран центрального КПП!

Глава 29. Андрей узнаёт часть правды

POV: Андрей

— Бросай монтировку, Ефремов, стреляю на поражение! — ревёт сержант охраны прямо сквозь выбитое стекло проходной тюремного КПП, вскидывая короткий автомат.

Визг тормозов рвёт барабанные перепонки. Морда угнанного УАЗа сминает железные ворота в гармошку. Подушка безопасности бьёт меня по разбитому лицу. Кровь из рассечённого виска заливает правый глаз, пачкая ворот джемпера.

Дверь машины распахивается от удара ноги.

Вываливаюсь на битый кирпич и снег. В руке пляшет табельный пистолет убитого фельдшера.

— Стоять, сволочь! — ору в темноту тюремного двора, хромая к дверям санитарного блока. — Вера! Лена! Выходите обе!

Бойцы конвоя рассыпаются по сторонам, прячась за бетонными столбами. Сирены воют со всех сторон.

Двойные бронированные двери медблока распахиваются с сухим лязгом.

На верхнюю ступеньку выходит Вера. На плечах — распахнутое тёмно-зелёное пальто. В руках — папка с гербовой печатью. Ни дрожи в ногах.

— Опусти оружие, Андрей, — её голос режет морозный воздух ледяным металлом.

— Ты забрала моих сыновей! — хриплю сквозь разодранное горло, поднимая дрожащий ствол прямо на её грудь. — Отдала холдинг чужим людям! Заставила меня подписать отказ от прав!

— Ты никогда не имел прав на этих детей, Андрей.

— Я их отец! — брызжу слюной, делая шаг по ступенькам вверх. — Я растил Мишу десять лет! Я покупал лекарства Льву! Ты родила Петра в моем законном браке!

Сзади из полумрака процедурной комнаты появляется Лена.

Она держится рукой за окровавленный бандаж на животе, бледные губы кривятся в презрительной усмешке.

— Ты круглый дурак, Андрей, — сипит она, сплёвывая кровь на порог. — Жалкий, слепой дурак.

— Заткнись, Воронова! — перевожу дуло пистолета на неё. — Ты клялась мне в любви! Говорила, Лев — наш общий сын!

— Лев — генетический сын Веры, — Лена опирается плечом о дверной косяк. — Я украла пустой флакон. В клинике Соколовой мне подсунули её материал. Ты не имеешь к этому младенцу никакого отношения.

— Ты лжёшь!

— Она говорит правду, Андрей, — Вера делает шаг навстречу дулу, протягивая белый лист лабораторного протокола. — Читай.

— Не подходи, выстрелю!

— Стреляй, — спокойно бросает жена, глядя мне прямо в зрачки. — Тебя положат снайперы через три секунды. Читай документ.

Хватаю край бумаги свободной рукой. Буквы двоятся перед воспалённым глазом.

— «Абсолютная азооспермия гражданина Ефремова А.С.»... — читаю вслух пересохшими губами. — «Все протоколы ЭКО проведены с использованием донорского семени шифра Д-882»...

— Твой диагноз стоял в карте ещё до нашей свадьбы, — чеканит Вера. — Мой отец знал об этом. Ты продал свою мужскую честь за кресло директора строительного филиала двенадцать лет назад.

— Вера... это ложь старика Захарова... — пистолет опускается вдоль бедра. — Я любил тебя...

— Ты любил комфорт, Андрей. Ты согласился скрыть рождение Павлика ради сохранения ежемесячной ренты. Ты прятал моего сына в деревне.

— Я хотел защитить наш статус!

— Ты защищал свой карман. А теперь слушай самое главное, Андрей.

— Что ещё?! — взвизгиваю, сжимая кулак до белых костяшек. — Что ты ещё придумала, тварь?!

— Десять лет назад родилась тройня.

Стены тюремного двора начинают кружиться.

— Какая... тройня?..

— Третий мальчик, Лукас, сейчас сидит в нашей гостиной вместе с Мишей и Павликом, — Вера смотрит на меня с ледяной жалостью. — Мой отец вывез его в Швейцарию десять лет назад. Все трое старших сыновей зачаты от одного донора. И Лев, рождённый Леной — брат этих мальчиков. И Пётр — их брат.

— Ты... родила пятерых детей от анонимного донора?.. — шепчу я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Я родила сыновей для себя, Андрей. А ты был удобной ширмой.

— Я дал им свою фамилию!

— Завтра суд аннулирует эту фамилию во всех метриках, — роняет Вера. — Мальчики получат фамилию Захаровы.

Поворачиваюсь к Лене.

— Лена... скажи, это неправда... — тяну к ней руку. — Мы же хотели уехать во Владивосток... Забрать семьдесят миллионов...

Лена медленно качает головой, сжимая губы:

— Никаких миллионов нет, Андрей. Я соврала тебе, чтобы выманить из больницы. Ты предал меня дважды в жизни. Сдал следователям в автозаке. Ты заслужил эту яму.

— Вы сговорились за моей спиной?! — ору в бешенстве, поднимая пистолет к собственному подбородку. — Вы растоптали меня обе! Превратили мою жизнь в цирк!

— Опусти оружие, гражданин Ефремов! — раздаётся голос майора Сорокина из-за угла медблока. — Бросьте пистолет на ступени!

— Андрей, не делай глупостей, — тихо произносит Вера, делая ещё шаг вперёд. — Твоя смерть никому не нужна. Твои сыновья должны помнить, их вырастила мать, а отец просто трусливо сбежал.

Смотрю на них обеих.

Две женщины, делившие меня пятнадцать лет.

Теперь они стоят рядом на пороге тюремного крыльца. Между ними нет прежней вражды. Есть только общее презрение ко мне.

— Я любил вас... — сиплю я, чувствуя, как горькие слёзы обжигают раны на щеках.

— Ты никого не любил, Андрей, — закрывает тему Вера. — Кроме своего отражения в зеркале.

Пальцы разжимаются. Тяжёлый пистолет падает на обледенелый бетон ступеней, со звоном съезжая к ногам оперативников.

Четверо спецназовцев бросаются вперёд, сбивая меня лицом в снег. Стальные браслеты больно впиваются в запястья за спиной.

Меня поднимают на ноги.

Вера поворачивается спиной, уходя в тепло тюремного коридора. Её походка остаётся ровной, царственной. Ни одного взгляда назад.

Лену уводят двое конвойных в сторону санчасти.

Меня волокут по скользкому плацу к центральному тюремному корпусу.

Всё кончено.

Я потерял семью. Потерял деньги. Потерял сыновей. Я остался голым человеком на ледяном ветру чужого возмездия.

Двери карцера захлопываются с оглушительным скрежетом.

Падаю на деревянные нары в полумраке одиночной камеры. Тишина давит на виски тяжёлой плитой.

Внезапно в коридоре за дверью раздаётся торопливый стук сапог дежурного офицера.