— Лена утверждает: в четвертом роддоме десять лет назад умер третий плод. Она заявляет, родилась не двойня, а тройня. И биологический материал третьего младенца был тайно передан иностранной генетической лаборатории.

В эту секунду мой мобильный телефон на столе разрывается звонком с домашнего номера.

Нажимаю прием: — Миша?..

— Мама! — кричит в трубку испуганный голос сына. — Во двор нашего дома только что заехали две черные машины с дипломатическими номерами Швейцарии, вооруженные люди требуют открыть ворота детской комнаты!

Глава 27. Мотив

— Отойди от бронированного стекла детской комнаты, Миша, не подпускай их к люлькам! — кричу в микрофон смартфона, срывая голос и с силой толкая плечом массивную дубовую дверь следственного управления.

— Мама, тут высокий седой иностранец в черном пальто с охраной! — в трубке сквозь прерывистый вой автомобильных клаксонов звенит напуганный голос старшего сына. — Тетя Анна перегородила лестницу на крыльцо, они показывают судебное постановление из Берна о принудительной эксгумации!

— Я буду через десять минут, сынок! Запри внутренние засовы!

Капитан Сорокин вылетает из дежурной части следом, на ходу застегивая кобуру на поясе:

— Гражданка Ефремова, садитесь в оперативный микроавтобус с мигалками! По встречной полосе доедем за семь минут!

— Степан уже подогнал седан к парапету, капитан, — на ходу запахиваю кашемировое пальто, превозмогая тупую пульсацию в животе. — Включайте сирену сопровождения. Поехали!

Автомобили срываются с места, разбрасывая колесами тяжелую снежную кашу мостовой. Красно-синие всполохи проблесковых маячков хлещут по чугунным оградам набережной.

Прижимаю пальцы к вискам. В голове набатом стучат слова Анны Романовны:заявление Вороновой об эксгумации третьего плода ...рождение тройни ...швейцарские машины у крыльца ...

Лена. Ее ядовитый след. Она сидит в женском изоляторе, прикованная к нарам, но дергает за нити из-за решетки с хваткой бульдога.

Через восемь минут визжащие тормозами машины влетают во двор загородного особняка.

Посреди заснеженного гравийного круга действительно стоят два черных удлиненных седана с красными дипломатическими номерами. Вокруг парадной лестницы застыли четверо рослых телохранителей в темно-серых форменных пальто.

У распахнутых настежь входных створок стоит Анна Романовна, прижимая к груди кожаный дипломат. Напротив нее возвышается сухопарый пожилой господин с моноклем в роговой оправе и серебряным набалдашником трости.

Выскакиваю из седана на морозный воздух.

— Именем закона, прекратить блокирование частной территории! — следователь Сорокин первым взбегает по ступеням, выставляя красное служебное удостоверение прямо перед лицом иностранца. — Майор юстиции Сорокин! Кто старший группы?!

Сухопарый мужчина медленно разворачивается ко мне. Тонкие бескровные губы складываются в безупречную вежливую гримасу.

— Добрый день, Вера Николаевна. Я доктор Кристиан Бауэр, главный генетик цюрихского института криобиологии имени Захарова.

— Вы нарушаете границы частного владения, господин Бауэр, — чеканю жестко, поднимаясь по гранитным ступеням и глядя ему прямо в холодные серые зрачки. — Убирайте ваших наемников со двора, пока полиция не упаковала вас в камеру временного содержания.

— Мы прибыли исключительно с гуманитарной миссией, госпожа Ефремова, — скрипучий голос швейцарца режет слух ледяным металлом. — Покойный Николай Петрович Захаров за двое суток до кончины подписал окончательный меморандум о закрытии международной программы «Тройня».

— Какой еще программы?! — подскакивает Сорокин, кладя ладонь на рукоять пистолета.

— Десять лет назад в четвертом роддоме столицы госпожа Ефремова родила троих сыновей, — Бауэр достает из кармана пальто запечатанный серебряный тубус с международной дипломатической пломбой. — Михаил остался с матерью. Павел был передан на содержание сиделке Екатерине Смирновой. А третий новорожденный мальчик, получивший тяжелейшую асфиксию и клиническую смерть, был транспортирован нашим спецбортом в реанимационный криоблок Цюриха.

Горло перехватывает обжигающим льдом. Земля кренится под подошвами сапог.

— Третий... мальчик?.. — шепчу я, хватаясь за холодные металлические перила.

— Его зовут Лукас, — спокойно продолжает доктор Бауэр. — Он жив. Вопреки первоначальным прогнозам, швейцарские нейрохирурги полностью восстановили функции его центральной нервной системы. Сейчас мальчику десять лет. Он находится в нашем детском реабилитационном филиале в Подмосковье.

— Зачем мой отец прятал ребенка за границей десять лет?! — вскрикиваю, превозмогая адскую боль в рубце.

— Ваш покойный отец использовал третьего близнеца в качестве главного страхового гаранта, госпожа Ефремова, — швейцарец протягивает мне тубус. — Николай Петрович знал о планах вашей лучшей подруги Елены Вороновой отомстить вашей семье. Он держал мальчика подальше от российских криобанков и махинаций доктора Соколовой.

— А при чем здесь заявление Вороновой об эксгумации?! — вмешивается Анна Романовна, поправляя съехавшие очки.

— Гражданка Воронова полагала, третий плод был захоронен в безымянной могиле неопознанных младенцев, — усмехается Бауэр. — Она намеревалась устроить публичный генетический скандал, обвинив вас в сокрытии гибели ребенка ради получения наследства. Она не знала, тело из морга забрали сотрудники швейцарского фонда.

— Где Лукас сейчас? — подхожу к нему вплотную, сжимая кулаки. — Покажите мне сына!

— Автомобиль с мальчиком стоит за поворотом аллеи, — швейцарец делает жест рукой телохранителям. — Николай Петрович завещал передать третьего близнеца матери сразу после исключения Андрея Ефремова из состава попечителей. Условие выполнено: Андрей подписал отказ от прав час назад в следственном изоляторе.

Задняя дверь второго черного седана плавно распахивается.

На заснеженную дорожку ступает худенький десятилетний мальчик в темно-сером шерстяном пальто и черном берете.

Он медленно идет к крыльцу, слегка припадая на левую ногу — точно так же, как Павлик.

На носу — тонкие титановые очки. Под изломом левой брови темнеет знакомая родинка. В руках он бережно держит резную деревянную шкатулку с шахматными фигурами.

Третья копия.

Миша и Павлик тихо выходят из холла, останавливаясь по обе стороны от меня.

Трое десятилетних братьев смотрят друг на друга сквозь летящие хлопья свежего снегопада в абсолютной, звенящей тишине.

— Ты... наш третий брат? — шепчет Миша, делая шаг вперед по ступеням.

— Меня зовут Лукас, — мальчик говорит с легким, мягким европейским акцентом, протягивая Мише руку. — Дедушка перед смертью сказал, у меня дома осталась мама и двое близнецов.

— Я Павлик, — улыбается второй сын, подходя ближе и пожимая его ладонь. — А это Миша. У нас дома тепло. И есть яблочный пирог.

Слезы обжигают мои щеки. Опускаюсь на колени перед тремя сыновьями прямо на каменные ступени, сгребая их худые плечи в единое объятие.

Все трое. Мои первенцы. Выжившие сквозь десятилетний кошмар отцовской трусости и чужой ненависти.

— Мама... — Лукас впервые произносит это русское слово, утыкаясь холодным носом в мой воротник. — Дедушка просил передать тебе письмо. Оно в шкатулке под бархатным дном.

Поднимаюсь, утирая мокрые ресницы.

Бауэр почтительно склоняет голову:

— Все дипломатические документы и опекунские протоколы кантона Цюрих переданы госпоже адвокату. Лукас официально гражданин России под вашей единоличной опекой. Прощайте, госпожа Ефремова.

Швейцарские седаны разворачиваются и медленно покидают территорию поселка.

Завожу мальчиков в теплый холл. В камине весело трещат поленья. Из детской доносится мерное сопение крошечных Льва и Петра в своих теплых кроватках. Пятеро сыновей. Вся моя вселенная собралась под одной крышей.

— Идите наверх, мальчики, покажите Лукасу его комнату, — мягко командую сыновьям.