Чем больше работаю, чем интенсивней, тем сильнее ощущение, что я никогда не вылезу из этой проклятой книги. Очень устала от столь тяжкого труда. После отъезда Ольги думаю совершить небольшое путешествие с Сартром и Бостом в Мон-Сен-Мишель или еще куда-нибудь.

У Брассёра сильнейшее обострение геморроя, ему официально запрещены все напитки, отчего он в ярости. Есть у него также еще один повод для ярости. Дело в том, что он считал «Дьявол и Господь Бог» ничего не значащим пустяком и полагал, что публика приходит на спектакль с единственной целью — посмотреть на него. Однако теперь, когда он уже не играет и вместо него ввели очень среднего актера, публика по-прежнему валит валом. Тогда он попросил сфотографировать его в постели, в надежде, что никто больше не придет, поняв, что Брассёра не будет. Фотографии появились во всех газетах, но тем не менее поток зрителей не иссякает, как и прежде… В бешенстве он пишет Сартру, который тут совершенно ни при чем, безумное письмо, немыслимым почерком в завитушках, где заявляет следующее: «Пусть Дьявол и Господь Бог разом трахнут Вас в задницу, чтобы Вы узнали, что такое обострение геморроя… Срать кровью из-за Вас, — да ни за что на свете», и дальше в том же роде на двух страницах. Очаровательный персонаж.

Ну вот, Вам есть что читать! Пришлите еще одно толстое красное письмо. Попытаюсь как-то придержать Вас в глубине моего сердца, но Вы все время перемещаетесь, куда Вам вздумается, и помешать невозможно. Тем лучше, мне нравится, когда Вы — всюду.

До свидания, милый.

                            Ваша Симона

Милый мой. Лишний раз готова согласиться со всем, что Вы мне пишете, хотя, видит бог, очень редко случается Вам проявить столько вкуса и здравого смысла. Да, Т.С.Элиот — зануда, фальшивый мудрец и глубокий реакционер. Да, когда четыре года назад я видела в Нью-Йорке Дос Пассоса, глазами он еще как-то мог пользоваться, но не рассудком. В мировую войну он не верил, только в «локальную» — с Китаем, например. Казалось, что перспектива корейской войны его глубоко удовлетворяет. Да, печально, но Достоевский как человек больших симпатий не вызывает, что, однако, не помешало ему написать потрясающие произведения. У него исключительное понимание зла, ибо оно гнездилось и в нем самом.

Ваша блондинка Барбара похожа на героиню Фицджеральда. Она мне нравится. Почему бы Вам не рвануть с нею в Париж «туристическим рейсом»? Этим новым рейсом со сниженным тарифом в этом году воспользуются миллионы американцев. Она могла бы приземлиться прямо в маленьком баре на Сент-Женевьев и любезничать там со Сципионом, а Вы бы в это время занялись Лизой, Ольгой и малышкой Кассуле. Означенная малышка Кассуле где-то откопала себе для личного употребления красивого немца и все же пригласила с собой в Германию Ольгу. Обе шлют оттуда безумные письма и свои карнавальные фотографии в шикарных бумажных шляпах. Обе как будто без ума от красавчика немца (к счастью, антифашиста), мальчик же выбрал Кассуле, и она ликует. Ольга не слишком по этому поводу печалится, поскольку Бост решил закончить свою историю с прожорливой и вечно пьяной писательницей. Эта писательница едет в Италию вместе с «больным» мужем, а над болезнью этой открыто потешается все семейство Галлимаров, взбешенное необходимостью предоставить ему месяц отпуска.

Вы говорите о моем безмерном увлечении (автомобилем), но Вы ошибаетесь, ибо речь идет о настоящей любви, глубокой любви, и она с каждым днем углубляется. Мы видимся только раз в неделю. Возможно, поэтому друг другу не надоедаем. И так будет продолжаться и впредь. Две недели назад на побережье между Гавром и Дюнкерком я проезжала мимо разрушенных со времен войны городов и вдоль бескрайнего и впечатляющего дюнкеркского пляжа, где полегло столько английских и французских солдат, в то время как вы, трусливые и ленивые американцы, благополучно сидели себе дома. Вместе с Бостом мы два дня шли по следам разных войсковых расположений этой странной войны и целый час кружили по скверным заснеженным окольным дорогам в поисках его «индивидуального окопа», где именно он и был ранен: но так и не нашли. Однако в одной опустевшей, разрушенной деревне обнаружили памятник отважному полку, защищавшему этот кусочек родины, и это оказался его полк, что преисполнило Боста гордостью. Я теперь езжу быстро, и мне все больше нравится это занятие. В небольших провинциальных ресторанах приветливы, замечательно кормят и подают чудесное старое вино; прекрасный отдых в конце трудовой недели.

Сартр упорно трудится над Вашей книжкой^{304}. Трудность состоит в том, чтобы найти французский эквивалент Вашим словам — не слишком грубый, не слишком книжный, — так как французское арго по большей части резковато, а в разговорном языке маловато непринужденности. Бост помогает, я тоже, это страшно увлекательно, увлекательней, чем кроссворды разгадывать.

Один знакомый репортер вернулся из Соединенных Штатов, где живет его жена и где несколько лет назад он сам очень любил жить. Вернулся в ужасе от людей, которые, по его словам, даже в узком кругу не позволяют себе ни малейшего намека на политику, будучи уверены, что среди них непременно есть осведомитель ФБР. В этом месяце мы печатаем в «Т.М.» «Крушение» Фицджеральда, разумеется, в переводе, и «Мяту» Лоуренса. Как жаль, что мы имеем право использовать лишь восемь маленьких глав из этой удивительной книги. Какой потрясающий человек! Не думаю, что в Америке можно найти эту книгу, иначе непременно бы наказала Вам ее прочесть.

Сегодня первый день весны, очень радостный после столь длинной, холодной, пасмурной и мрачной зимы. Небо голубое, тепло, и что-то веселое и легкое повсюду; кажется, будто вся жизнь переменилась.

Ладно, мне не удаются такие красивые письма, как у Вас; во-первых, печатать не умею, во-вторых, чернила у меня не красные, и я не могу вполне подчинить себе язык, на котором пытаюсь писать. Кроме того, ничего нигде не происходит. Пусть Вам не надоедает посылать мне прекрасные толстые письма. Я так их люблю. Веселитесь хорошенько в «Тип Топ Тап» и в других местах, а когда повезете меня снова на озеро, не оставляйте в дюнах одну. До свидания, ненаглядное создание.

                            Ваша Симона.

В эти дни в суде слушается необыкновенное дело: женщина из провинции обвиняется в том, что отравила одиннадцать человек, чтобы присвоить себе состояние семьи^{305}. В процессе анализов на наличие мышьяка следствие так перемешало глаза старой тетушки с желудком дедушки и костями мужа, что никто уже не в состоянии теперь определить, какой орган кому принадлежал и у кого именно в организме был мышьяк, если таковой вообще имел место! Подозреваемая, вне всякого сомнения, будет отпущена, хотя вполне вероятно, что она действительно отравительница, потому что с такими экспертами-экспериментаторами против нее не оказалось ни одной улики.

Дорогая моя фиалковая тыквочка^{306}. Было очень приятно обнаружить Ваше письмо по возвращении домой. Собираюсь сегодня объясниться с Вами по поводу того, почему в последнее время я так мало Вам писала: в моей жизни был очень плохой период. О, причиной тому оказался вовсе не мой глупенький приятель из «Тип Топ Тап», и не новая моя моторизованная и сияющая новизной любовь, нет, причина во мне самой, бедненькой… Теперь, когда все миновало, я могу Вам открыться. И вы, конечно, сможете сделать из этого заключение, что моей мудрости недостает твердости.

Я держала Вас в курсе событий, происходивших с моей бедной машинисткой, которая в течение двадцати месяцев умирала мучительной смертью от рака груди. Всякий раз, когда женщина видит, как на ее глазах ее приятельница умирает от рака груди, она переносит подобную вероятность на себя, и я не была исключением. Мне стало казаться, что у меня что-то болит в правой груди, и я даже намекала в прошлом году, что у меня рак, в шутку, разумеется, не веря в это по-настоящему. Но дело в том, что, вернувшись из Чикаго в этом году, я действительно почувствовала боль и нащупала в груди вполне осязаемую опухоль, сомнений не было. В итоге Сартр, видя, что я и в самом деле сама не своя, нашел специалиста, которому я показалась, вся в поту от ужаса, должна Вам сказать, ибо рак — дело нешуточное. Он меня осмотрел, прощупал и заключил: «Что-то там есть», затем спокойно объяснил, что, по всей вероятности, ни о чем серьезном речи не идет, но, если опухоль будет увеличиваться, надо ее удалить и с помощью микроскопа установить, рак это или нет. То, что эта «штуковина» болезненна, — хороший признак, так как раковая опухоль не болит; положительный фактор также и мое хорошее здоровье. Дело было в январе, с тех пор прошло шесть вполне спокойных недель, но он советовал мне снова прийти к нему по истечении этого срока, а я, замечая, что в последнее время «штуковина» явно растет, просто сходила с ума. Ровно десять дней назад состоялся мой следующий визит к специалисту, который констатировал: «Она выросла, надо удалять. Скорее всего, это пустяк, небольшая неприятность, которая случается со многими женщинами Вашего возраста, и через четыре дня Вы будете в полном порядке. Но небольшая вероятность, что опухоль злокачественная, все же имеется. В этом случае мы удаляем грудь целиком, две недели Вы полежите, и все будет в порядке, если принять меры предосторожности во избежание рецидивов». Ладно, я знаю, что сейчас обнаруженный на ранней стадии рак лечится, но, боже мой, какое уныние вызывает самая мысль о том, что он у тебя есть. Стало быть, в четверг утром сделали все анализы, все идет по плану, меня готовят к операции. Именно тогда я два дня ездила с Бостом, пытаясь не думать о предстоящем, потом черное воскресенье в Париже с Сартром, когда он старался приготовить меня к худшему, и вечером я отправилась в одну очень хорошую клинику, где мне отвели весьма симпатичную комнату. К этому моменту я смирилась со всем и хотела лишь одного — знать. Не без помощи сильнодействующих лекарств я уснула, и утром — общий наркоз. Я была спокойна. Но представьте себе дилемму: хирург разрезает грудь, берет биопсию (крохотный кусочек ткани), рядом с ним биолог, который тотчас же исследует клетки под микроскопом, и, если клетки — не раковые, все нормально, хирург зашивает надрез, и это пустяк. Если же обнаруживаются раковые клетки, грудь отнимают целиком. То есть, когда ты засыпаешь, то не знаешь, кем же проснешься: здоровой женщиной или раковой больной, и в этом кроется кошмарная сторона дела. Сейчас наркоз действует замечательно, простой укол пентотала внутривенно. Меня предупредили, что я почувствую легкий привкус чеснока во рту и тут же потеряю сознание. Предполагаю, что потом они вводили еще какие-то препараты, но наверняка не знаю. Едва открыв глаза, я услыхала голос: «У Вас все замечательно, нет никакого рака». Голос ангела.