Как человек с длинными руками, короткими звонками и возможностью достать информацию там, где обычным людям отвечают: «Оставьте письменный запрос».

– Майор! – вдруг окликнул его голос сбоку.

Никитич даже не остановился.

– Митяй, не до тебя сейчас.

– Да ты послушай!

– Мить, – раздраженно скривился Соколовский, – у меня человека увезли по убийству. Какая бы баба тебя ни прокляла, переждешь.

– Да не баба! – Митяй даже подбежал и дернул его за рукав. – Ты послушай! Тут такое дело… Моя лестница…

Никитич остановился так резко, что Митяй едва не ткнулся ему носом в плечо.

– Ты издеваешься?

– Нет, – побледнел тот. – Майор, ты только послушай… Лестница ж…

.

***

В суматохе никто не заметил, что маленькая Женечка отбилась от толпы детей.

Надя плакала на руках у Дарьи Сергеевны, окруженная мальчишками. Ленка плакала в объятиях Марийки. Мужики думали, как по-нормальному осмотреть уже опечатанный дом. Полицейские ставили оцепление с таким видом, будто охраняли не чужую беду, а собственное служебное рвение.

А Женечка ушла.

Тихо.

Незаметно.

Совершенно неслышно.

Как умеют уходить только маленькие дети, когда взрослым кажется, что они «вот же тут, рядом».

Она пошла в сад.

Ровно туда, где недавно вместе с братьями ползла за клубникой. Где земля была теплая, грядки низкие, листья пахли солнцем, а ягоды прятались так хитро, будто тоже играли в сыщиков.

Женечка присела на корточки.

Почти в ту же позу, в которой тогда дергала Сашку за штанину, потому что тот не видел самого главного.

Она снова смотрела наверх.

Туда, где три ночи назад стоял охранник с рацией.

Тогда маленький огонек мигнул над садом, все засмеялись, разбежались.

Сейчас охранника не было.

Но Женечка взгляд не отводила. И смотрела она точно туда же, куда смотрела тем веселым вечером, когда они с братьями ползли за клубникой, а папа с дядей Юрой готовили снасти.

Только смотрела она не на человека.

Маленькая молчаливая Женечка смотрела точно на фасад дома Чибиса.

На окна гостевой спальни.

На зеленые портьеры.

На карниз.

Женечка молча смотрела.

Потом медленно опустила глаза.

У стены, в траве, что-то тускло блеснуло.

Маленькое.

Почти незаметное.

Женечка протянула руку.

И в этот момент за ее спиной хрустнула ветка.

Молча.

Резко.

Рывком

Крохотная тень рванула в сторону яблонь.

Туда, ближе к забору, где можно юркнуть под смородину, продраться сквозь листья, спрятаться, исчезнуть.

Быстрее.

Еще быстрее.

Пусть ветки хлещут по голым ногам.

Пусть колючки цепляют подол.

Пусть трещит платье.

Только не оглядываться.

Не на дом.

Не на окно.

Не туда, где страшно.

Куст.

Дыра в зарослях.

Темная нора под ветками.

Юрк!

И в ту же секунду чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки и резко подняли вверх.

Женечка забилась.

Изо всех своих маленьких сил.

Тонкие ноги задергались в воздухе, кулачки сжались, дыхание сорвалось, но даже сейчас она не закричала.

Жмурилась, крутила головой, но молча.

— Женя! Женя! Доча!

Никитич прижал к себе брыкающуюся кроху, крепко, надежно, по-отцовски, пытаясь поймать ее взгляд, успокоить, удержать.

— Ты чего? Ты потерялась? Отстала от Даши? Ну ты чего, маленькая? Все ж свои… Деревня родная… Ты чего?

Он гладил ее по волосам.

Целовал в макушку.

Прижимал к влажной от речной воды куртке.

Говорил тихо, хрипло, торопливо — как говорят с испуганным ребенком, когда сами уже начинают пугаться.

А Женечка все смотрела мимо него.

Туда.

На дом.

На тот самый дом, который еще недавно был для них местом самых веселых игр, смеха, догонялок в саду и сладкой краденой клубники.

Теперь она смотрела на него так, словно там, за светлыми окнами и зелеными шторами, притаилось что-то чужое.

Страшное.

И совсем не детское.

Женечка поняла не сразу.

Сначала пыталась вырваться. Барахталась, как птенчик, плотно сжав губы.

И от этого майору было только хуже.

Уж лучше бы орала, как мать, по любому поводу. Плакала бы что ли, пищала, да хоть бы мычала…

– Доча, доча… – гладил по волосам ее он, – Ну ты что? Это ж я!

Волосы у нее были взъерошены, платье сбилось, и, кажется, действительно порвалось.

Но она смогла распахнуть глаза, она смогла…

Замерла, увидела…

– Ну? – улыбнулся ей Никитич, – Это я. Папа! – кивнул он.

Женечка выдохнула, и изо всех своих детских сил прижалась к Соколовскому…

А тот аж как дышать забыл.

Глотнуть не мог.

Пошевелиться боялся.

– Женя… – хрипло позвал он дочь, – Ну? Домой?

Жутко больно ему в груди стало от того, что зверенышем диким любимица его смотрит… Смотрит и молчит.

До того это было громкое молчание, что самому Никитичу орать на всю деревню захотелось.

– Пойдем - ка, – устроил ее на руках получше, – Спросим кое-что у мамки… Держись за меня. – подсказал привычно.

И только тут стало видно, что в руке малышка что-то сжимает. То ли скобу, то ли крючок.

– Дай! – Никитич перехватил блестящую железячку, сунул в свой карман.

Мало ли что могла подобрать на рыбалке.

– Держись за шею, – скомандовал дочери.

И уверенным шагом направился к своему дому, оставляя позади соседский. Чибисов.

.

А Марийка тем временем думала, куда бы из собственного дома деться.

Вот прямо совсем.

В кладовку. В погреб. На чердак. В старый дом. В лес, в болото, к чертям на кулички.

Куда угодно.

Только бы не видеть Ленкиного остановившегося взгляда, ее вмиг посеревшего лица и этих ладоней, прижатых к животу так бережно и так испуганно, будто там был не ребенок, а последняя тонкая ниточка, за которую еще можно удержаться.

— Ты, мать, давай не дури, — чуть ли не возмущенно сказала Марийка.

От страха, конечно.

От собственного страха.

Потому что когда Ленка кричала, рвалась к машине, хваталась за ворота — это было понятно. Это было живое. Страшное, но живое.

А вот сейчас…

Сейчас подруга сидела на краю дивана слишком тихо. Слишком ровно. С пустым лицом и глазами, в которых будто кто-то свет выключил.

— Юрку твоего адвокаты завтра-послезавтра вытащат, — упрямо продолжила Марийка. — Слышишь? Они этого усатого таракана съедят и не подавятся. А у тебя дом. Дочь. Ты сама. И…

Она не договорила.

Ленка молча кивнула.

И снова прижала обе руки к животу.

— Что ж так не вовремя? — вдруг тихо спросила она. — И как ему сказать?

Марийка даже воздухом поперхнулась.

— Лена!

Вышло громко.

Слишком громко.

На всю кухню.

Марийка тут же осеклась, резко оглянулась на коридор и прижала палец к губам самой себе.

Дети.

По идее, дети должны были спать.

По идее.

Марийка хорошо знала своих архаровцев. В том, что мальчишки не спят, а просто затаились и сейчас слушают всеми ушами, сомнений у нее не было никаких. Сашка, Лешка и Мишка вообще умели спать только тогда, когда спать им было запрещено.

А вот Злата с Надюшей могли и уснуть.

Особенно Надя.

Бедная маленькая Надя, у которой сегодня на глазах увезли отца.

— Погоди, — шепнула Марийка Ленке. — Я сейчас.

— Маш…

— Сиди. И не дури. Я тебе запрещаю.

Ленка даже не улыбнулась.

Марийка вышла в коридор.

Дом после такого дня казался странным. Вроде тот же: теплые стены, половики, ночники, запах травяного чая и детского мыла. А будто чужой. Будто он тоже ко всему прислушивался.

Из мальчишечьей комнаты не доносилось ни звука.

Вот это как раз было подозрительно.

Марийка на секунду остановилась у двери, прищурилась.

— Я все слышу, — тихо сказала она в щель.

За дверью что-то едва заметно шевельнулось, кто-то зашипел, сдавленно пискнул.