Никитич посмотрел один раз и понял: он.

Начальник службы безопасности Зарядьева.

— Соколовский? — не поздоровавшись, спросил борец.

— Он самый, — широко улыбнулся Никитич. — Андрей Никитич. От Георгия Александровича Михайловского. Мы это… насчет будущих переговоров.

Он уткнулся в бумаги, будто без них не мог произнести ни одной умной фразы.

— Проходить они будут в конференц-зале. У вас там сколько точек входа? Камеры, рамки, досмотр? Мне бы схему согласовать, чтобы потом шеф не орал, что мы опять все через…

— А чего ж вы так плохо работаете? — с откровенным презрением перебил его сбшник Зарядьева.

Никитич замер.

Медленно поднял глаза.

Очень естественно побагровел.

— В смысле?

— В прямом! — рявкнул борец. — Какие, в козий зад, переговоры, если у нас шефа убили?

Никитич пару секунд смотрел на него так, будто именно сейчас пытался понять, где в этой стеклянной башне находится выход.

— Как убили? — ахнул он совершенно по-деревенски. — Кто?

— Да нашелся конкурент один, — сбшник словно сплюнул в сторону. — В гости позвал. Шеф без нас поехал. Доверял.

Первое.

Без нас поехал.

Никитич хлопнул глазами, сохраняя на лице растерянность.

— Подождите… Как без вас? У вас же человек такого уровня. Он что, один мотался?

— Не один, — резко ответил борец и тут же осекся. — В смысле… Обычно не один.

Второе.

Обычно.

— А тут один?

— Значит, так надо было, — отрезал тот.

— А водитель?

— Не взял.

Третье.

Никитич даже внутренне присвистнул.

Мужик якобы едет в гости за город к не самому простому человеку. Без охраны. Без водителя. Без машины. Потом его “убивают”, тела нет, но виновного уже нашли.

Красота.

Просто не дело, а подарочный набор идиота.

— А это… — Никитич потер затылок. — А точно что ли? Ну мало ли. Может, свалил куда-нибудь к девицам-то ваш шеф? Они, — он закатил глаза к потолку, — это умеют. У нас один директор так на три дня “умер”, а потом из Сочи с блондинкой воскрес.

Борец посмотрел на него с таким презрением, будто Никитич прямо сейчас плюнул на портрет покойного.

— Олег Сергеевич не такой человек.

— Да кто ж спорит, — примирительно поднял ладони Соколовский. — Ну… — Никитич откашлялся и поглупел лицом еще сильнее. — Вы простите. Я того… У меня приказ от пятницы. Я вот в понедельник с утречка и приехал. У меня ж как: сказали ехать — я еду.

— Прямо солдат, — криво усмехнулся сбшник.

— Бывший, — добродушно кивнул Никитич. — Это не лечится.

Борец нехотя хмыкнул.

Напряжение чуть спало.

Самую малость.

– Ну ладно, ладно, – выставил ладони вперед майор, – А можно мне тогда к его личной помощнице? Там проект договора с конфиденциальной информацией… Забрать бы…

И тут сбшник посмотрел на Никитича совсем другими глазами.

— Проект договора? — сбшник Зарядьева вдруг стал удивительно вежлив.

Даже ласков.

И от этой ласки у Никитича между лопатками неприятно похолодело.

Потому что так не разговаривают люди, которые поверили. Так разговаривают люди, которые только что увидели нитку и теперь собираются медленно, с удовольствием, тянуть за нее.

Соколовский по-деревенски хлопнул глазами, съежился, подобрался, краем сознания отметил ближайший поворот коридора, расположение камеры под потолком и мысленно напомнил себе, что этаж тут пятьдесят второй.

Не выпрыгнешь.

Если только с парашютом.

— Ну да, — все с той же деревенской легкостью на грани бестолковости кивнул он. — Проект.

— Это тоже ваш шеф попросил? — сбшник Зарядьева улыбнулся так, словно перед ним стоял человек, которому нельзя доверить даже пластиковую ложку.

— Та не! — скривился Никитич. — Ну просто… Ну надо же! Сказали зайти.

— К Валерии Павловне? — мягко уточнил шкафчик в пиджаке.

— Да! Точно! К ней! — обрадованно кивнул Соколовский.

Обрадованно — потому что как раз в этот момент наконец просчитал путь к пожарной лестнице.

Два поворота назад, мимо матовой перегородки, потом направо. Если дверь не на магнитном замке. Если там нет еще одного такого же шкафа. Если вообще удастся уйти.

— Интересно, — почти нежно произнес сбшник. — Валерия Павловна уже вторую неделю на больничном.

Никитич моргнул.

Раз.

Другой.

И очень натурально закашлялся.

Вторую неделю.

На больничном.

А заявление о пропаже Зарядьева, если верить той версии, которую так старательно подсовывали полиции, подала именно она.

Вот тебе и “помощница”.

Вот тебе и “обеспокоилась”.

Вот тебе и аккуратная ниточка к Чибису.

— Так как же вам сказали у нее договор забрать? — все тем же голосом воспитателя ясельной группы поинтересовался сбшник.

— Не, может, не у нее, — Никитич махнул рукой, краснея уже почти без притворства. — Мне что сказали? “Езжай, Андрей Никитич”… У нас, знаете, любят свою работу на других переложить. Бумажки, дескать, забери…

— Юротдел? — подсказал сбшник. — Может, вам нужен юротдел?

— Да никто мне уже не нужен! — раздраженно отмахнулся Никитич.

Скривился, чуть не сплюнул на сияющий офисный пол, но вовремя вспомнил, что не в Верхних Долах.

— Пусть сами разбираются! Мое дело было встречу подготовить, никакой встречи не будет! Все! Дальше пусть сами.

Он натянуто хохотнул.

Получилось плохо.

Но именно плохо и было надо.

Пусть видит не провалившегося сыщика, а взбешенного исполнителя, которого свои же выставили идиотом.

— К лифтам туда, да? — кивнул Никитич на выход.

— Туда, — не спуская с него взгляда, подтвердил сбшник.

— Ну, — Соколовский отсалютовал папкой. — Бывайте.

И шагнул широким шагом, очень надеясь, что его не станут сопровождать и он сумеет случайно заблудиться.

Не вышло.

Не успел он свернуть за первый угол, как один из охранников вырос буквально из стены. Молодой, плечистый, с пустым служебным лицом.

— Я провожу.

— Благодарствую, — буркнул Никитич. — А то я у вас тут еще заблужусь.

Охранник не улыбнулся.

И правильно сделал.

Смешного тут становилось все меньше.

Никитич шел покорно, чуть сутулясь, с видом человека, который обиделся на весь деловой мир разом. Но глаза работали.

У стойки внутреннего ресепшена, рядом с кофемашиной и вазой с идеальными белыми цветами, стояла фотокарточка.

Черно-белая.

В серебристой рамке.

С тонкой траурной ленточкой в углу.

Зарядьев смотрел с нее уверенно, чуть прищурившись, будто и после собственной предполагаемой смерти продолжал оценивать людей на полезность.

Красивая была фотокарточка.

Парадная.

Качественная печать. Не офисный принтер, не срочная распечатка в ближайшем салоне. Нормальная фотобумага, глубокий черный, чистый белый.

Не за пять минут сделали.

И рамку не из ближайшего канцелярского шкафа вытащили.

Никитич крякнул от досады, опустил взгляд и покорно потопал к лифту.

Очень хотелось остановиться.

Очень хотелось спросить: “А когда, ребята, вы успели покойничка оформить, если покойником его еще никто не признал?”

Но хороший вопрос, заданный не вовремя, — это не вопрос.

Это признание.

Поэтому Соколовский молчал.

.

Марийка стояла на улице, аккурат посреди тротуара, и недоуменно смотрела на рецепт.

Они смеются, что ли?

Это вот ей надо покупать?

Да щас!

Да у нее этого добра дома полчердака. Мелиссу вот давеча как раз перебирала. Пустырник сушился в пучках. Валериана стояла в темной бутылочке, подписанная Дарьей Сергеевной строгим каллиграфическим почерком: “Для самодеятельности!”

Ну конечно.

Очень смешно.

— Так, это нам не нужно, — сунула Марийка бумажку в карман, смяв ее до состояния использованной салфетки. — Это мамка сама себе заварит. Может быть.

Фыркнула.

Обвела улицу раздраженным взглядом.