С чужой ролью.

С чужими часами на сиденье.

С собственным сердцем, которое, кажется, пыталось выбить дверь изнутри.

Он вцепился в подлокотники, шумно вздохнул…

— Раз… — начал считать Гоха.

.

***

— Мамка нас убьет, — сдавленно прошептал Мишка.

— Мамка нас убьет, если мы не вернемся домой! — кажется, впервые за вечер возразил братьям Лешка.

Сашка шумно шмыгнул носом.

— Мамка нас убьет в любом случае.

Мишка с Лешкой посмотрели на него с таким ужасом, будто старший брат только что раскрыл им главную тайну мироздания.

— Так что возвращаемся за сестрой, — закончил Сашка.

Он обернулся, распрямил свои еще худые плечи, вскинул острый подбородок и тихо, но совершенно по-взрослому сказал:

— Соколовские своих не бросают.

И именно в этот торжественный момент на тропу выскочил кот Майор.

Очень недовольный кот Майор.

.

***

— Пилота вижу, — ровно докладывал Евген.

Все четверо стояли с биноклями.

Но говорить был способен только Расков.

Никитич тяжело и шумно дышал. Чибис, наоборот, кажется, дышать перестал. Ну, в смысле, задержал дыхание.

Тот, кто звал себя Зарядьевым, держал бинокль обеими руками, но руки у него дрожали так, что, вряд ли что-то видел в тот самый бинокль.

— Гоху не вижу, — тем же спокойным тоном проговорил один из лучших аналитиков Никитича.

— И это правильно, — глухо подтвердил Никитич.

Чибис оторвался от бинокля и зверским взглядом посмотрел на друга.

Никитич этот взгляд выдержал.

Потому что не видеть Гоху сейчас было правильно.

А вот не знать, жив ли он, было совсем другое дело.

— Семь, — начал обратный отсчет Евген. — Шесть… Пять…

Никитич напряженно всматривался в гладь воды под падающей машиной.

Вертолет уже завалился на бок.

Крутнулся вокруг своей оси.

Слишком красиво.

Слишком неправильно.

Слишком по-настоящему.

— Четыре…

На этой цифре голос Евгена все-таки дрогнул.

— Я его не вижу! — проорал Чибис.

— Три…

— Андрюха!

— Два…

Никитич не ответил.

Он стоял неподвижно, с биноклем у глаз, и смотрел туда, где среди воды, дыма и бешеной воздушной ряби должен был быть человек.

И не было.

— Один, — еле слышно вымолвил Расков.

Все взгляды разом метнулись к Никитичу.

Тот медленно опустил бинокль.

Зажмурился.

Стиснул зубы так, что губы искривились в болезненный оскал.

И нажал на крохотный пульт, зажатый в руке.

Вспышка ударила почти сразу.

Рыжий сноп пламени взметнулся над водой, на мгновение отразился в реке, как в черном зеркале, и тут же распался на огонь, дым и бешеные брызги.

Секунда.

И машина с треском рухнула в воду.

Вскинула вверх тонны огня и реки.

А потом наступила тишина.

Где-то ревели моторы, кричали люди, хлопала вода, трещал металл.

Но для тех четверых на берегу все звуки будто разом исчезли.

Никитич стоял в той же позе.

С пультом, зажатым в вытянутой руке.

Глаза его уже были открыты, губы выровнялись, лицо стало жестким и чужим, но он никак не мог оторвать взгляда от воды.

Евген обеими ладонями потер лицо и сделал шаг вперед.

Чибис с болезненным стоном сел на корточки.

Тот, кто звал себя Зарядьевым, наконец опустил бинокль.

— Нет, — сказал он странным, пустым голосом. — Нет-нет-нет…

И тут Михайловский вынырнул сбоку из кустов:

Мокрый.

Взлохмаченный.

Без одного ботинка.

С какой-то речной травой на плече.

И совершенно счастливый.

— Вы видели?! — заорал он. — А?! Ну красиво же! Видели?! Ну! А что, никто не снял? Вы че?!

Чибис медленно поднял голову.

Евген замер с руками у лица.

Никитич повернулся к Михайловскому так, будто сейчас либо обнимет, либо убьет.

А тот, кто звал себя Зарядьевым, в этот момент тихо рухнул почти в те же самые кусты без сознания.

.

***

Машина снова неслась все по тем же ухабам, и снова прыгала, только теперь, кажется, уже весело!

– Не, а кто меня должен был увидеть? Вы че?

Михайловский сидел на заднем сиденье, укутанный в байковое военное одеяло, довольный и совершенно невозможный.

Только нервная дрожь голоса выдавала пережитые эмоции.

– Пилота-то подобрали? – он почему-то оглянулся.

– Подобрали! – криво усмехнулся Никитич, – Его совершенно официально МСЧ подобрали! Уже в новостях даже показали…

– Как вы могли не снять? – с тоской в голосе произнес Гоха.

Мужики на него молча посмотрели.

– Ну красиво же бабахнуло, да? – широко улыбнулся Михайловский.

– Красивей некуда, бл… – Чибис рывком притянул его к себе, уперся лбом в его лоб и секунды три не отпускал.

– Ну все, – выдохнул совершенно счастливый Гоха, – Тебя убили, – улыбнулся он Чибису, – Теперь куда?

– Теперь в деревню, – ответил из-за руля Никитич, – Тебя отогревать, да Юрку прятать до поры до времени, и нам всем делать вид, что мы по домам тихо сидели.

– А, ну да, – протянул Гоха.

Откинулся на кресло, посмотрел в окно.

Пейзаж за стеклом уже был почти родной: темные поля, редкие огни, знакомые повороты, дорога, на которой машину подбрасывало так, будто она тоже радовалась, что все живы.

Они были уже близко.

.

***

— Это кто? — чуть не плача спросил Лешка.

Братья засели за кустом крыжовника и тихо сопя наблюдали за чужаками, расползающимися по участку Чибиса.

— Не знаю, — сурово отрезал Сашка.

— Важно даже не кто, — тихо засопел рассудительный Мишка. — Важно, чего они тут делают.

— Не это важно! — Сашка упрямо выпятил подбородок. — Важно, что Женька где-то там.

И тут оба брата промолчали.

Согласно промолчали.

Потому что Сашка был прав.

Это было ужасно неприятно признавать, но он был прав.

— Ну? — Сашка вопросительно посмотрел вниз, на кота Майора. — Веди.

Кот недовольно посмотрел на мальчишек.

Всем своим видом он ясно сообщил, что человеческие детеныши опять слишком поздно начали слушать старших.

Потом прижал уши, бесшумно спрыгнул с корня старой яблони и крадущейся походкой двинулся к дому.

Машина въехала в деревню довольно урча мотором.

Или это Чибис довольно урчал вместо машины. Мужики так и не поняли.

С того момента как хлыщ, который звал себя Зарядьевым, устроил так, что Юрку увели на глазах у всей деревни под белы рученьки, Чибис дома не появлялся.

И теперь не просто ехал домой.

Он возвращался.

Почти торжественно.

Почти победоносно.

Почти с фанфарами, которые, впрочем, заменял сам себе недовольным сопением с заднего сиденья.

— А чего окна темные? — тут же завозился он, приподнимаясь и вытягивая шею. — Я не понял, где Ленка? Че за ерунда на яблоне висит? Это у меня на яблоне что висит? Андрей, ты видишь?

— Сиди, — не поворачивая головы, сказал Никитич.

— Да я сижу!

— Юрка, ты уже наполовину с машины высунулся.

— Потому что у меня на яблоне какая-то ерунда!

— Сиди.

— Да что ты заладил…

— Юрка! — не выдержал Никитич и рявкнул так, что даже Евген на переднем сиденье моргнул. — Ты ж мертвый!

Чибис дернулся.

Скривился.

Обиженно втянул голову в плечи.

Но почти сразу опомнился, насупился, как маленький ребенок, скрестил руки на груди и с таким видом вдавился в заднее сиденье, будто его не от дома оторвали, а от последней в жизни пирожковой лавки.

— Очень неудобное состояние, — пробурчал он. — Мертвым быть.

— Зато полезное, — сухо заметил Евген.

— Тебя бы похоронили, посмотрел бы я на твою пользу.

— Меня пока не похоронили.

— Вот именно. Поэтому и рассуждаешь.

Никитич молча закатил глаза.

Машину они, конечно, поставили не у дома Чибиса.

У Никитича.

У старой избы.

Еще с тех времен, когда Андрей Соколовский только-только переехал в деревню, в старый Марийкин дом, в заборе держали дыру. Сначала просто потому, что забор был старый, а чинить его всем было некогда. Потом потому, что через эту дыру удобно было бегать к Чибисам за солью, к Соколовским за таблетками, обратно за пирогами, вперед за детьми, назад за котом, который вообще ходил там, где считал нужным.