– Слышь! – развернулся Никитич, скривившись, – Я не за долги, но если ты мне будешь мешать, то я найду тех, кому ты должен! И солью твое местонахождение! – Соколовский широко улыбнулся одними губами, – Причем, совершенно бесплатно!

Мужичонка в синей куртке отчего-то побледнел, попятился назад и…

А что было дальше, история умалчивает. Потому что майору было совершенно не интересно, что там дальше в жизни мужчины, который когда-то обрюхатил молодую девчонку и бросил ее без средств к существованию.

Того, что у них родилась совершенно чудесная дочь, которую нынче все зовут Женечкой Андреишной, майора совершенно устраивало.

А самое главное, нормальная она у них была! Нормальная! Просто генетически не склонна была к раннему развитию речи.

О чем он и поспешил тут же сообщить жене.

– Мамашка у нее заговорила-то раньше двух, если не хвастается, а папаня вот видишь, почти в пять! – тараторил майор в телефонную трубку, – Так что все с нашей Женечкой в порядке, все у нее…

– Ага, да, да, хорошо, я потом перезвоню! – вдруг резко оборвала его Марийка.

– В смысле? – аж опешил Никитич, – У тебя там все хорошо? – напрягся он.

– Все хорошо! – как-то слишком поспешно отозвалась деревенская ведьмочка, – Я в милиции!

И тут Никитич понял – все пропало!

.

На самом деле пропало не все.

Пропала только часть досье, которая должна была лежать в электронных архивах.

Но для человека вроде Евгена Раскова это было почти одно и то же.

Расков, как бывалый аналитик и бывший опер, конечно, нашел через кого зайти в нужные базы. Не взломать. Не украсть. Просто спросить у правильного человека правильным тоном.

Искать что-то экстраординарное Евген не собирался.

Расчет был простой: ему нужна была распечатка генетического профиля, по которому эксперты сравнили кровь из гостевой спальни Чибиса с личностью Зарядьева.

Не для суда.

Для понимания.

Чтобы было с чем сверить тот самый соскоб с крыши.

Но вместо распечатки Раскова ждало открытие.

То самое, которое спустя пару часов привело сначала Марийку, а потом и самого майора в маленькое отделение полиции Верхне-Дольского района.

Сюрпризов оказалось два.

Первый: электронной версии дела почти не было.

Точнее, была.

Обложка. Анкетные данные Зарядьева. Номер проверки. Несколько сухих строк.

И пустота.

Будто кто-то аккуратно вынул из папки все живое, оставив только бирку на трупе.

А второй сюрприз был хуже.

Никто не брал у Зарядьева биоматериал для молекулярно-генетической экспертизы.

Ни зубной щетки.

Ни бритвы.

Ни расчески.

Ни окурка.

Ничего.

Потому что генетический профиль Зарядьева уже был в базе МВД.

.

– Что все это значит? Что происходит? И почему ты втравил в это Марийку?

Никитичу казалось, что он снова способен убивать. И даже уголовный кодекс его бы сейчас не остановил.

Мешало ему только то, что разговор шел по телефону.

А сам Никитич шел по шоссе. Точнее ехал. Несся в сторону родной деревни.

Спидометр показывал такие цифры, при которых приличные семейные люди обычно крестятся, вспоминают завещание и обещают себе больше никогда не спорить с женой из-за пустяков.

Но приличным семейным человеком майор Соколовский сейчас не был.

Он был мужем Марийки.

И кто-то, черт бы его побрал, отправил его жену в отдел полиции вместо того, чтобы посадить дома, запереть дверь и охранять с пулеметом!

– Шеф, а кого мне еще было втравливать? – огрызнулся Евген.

– Да хоть бы Дашу! – выругался Никитич.

— Шеф, Даша слишком логичная! — почти взвыл Расков. — Она за три минуты построила бы им схему, задала бы семь уточняющих вопросов, потребовала журнал входящей корреспонденции и испортила бы нам всю операцию.

— А Марийка, значит, не испортила бы?!

— Марийка кому угодно мозг запудрит, просто спросив который час!

Соколовский замолчал.

Возразить на это ему было нечего.

Говорить его жена умела и любила.

Причем говорить много, с подробностями, с отступлениями, с внезапным возвращением к началу, с упоминанием соседской козы, забытого пирога, детских носков и того, что вообще-то она хотела сказать совсем не это.

Он сам к этому привык.

И даже, честно говоря, любил.

Без этой журчащей болтовни майору было неуютно. До того неуютно, что в особенно тяжелые рабочие дни он иногда звонил жене просто так. Не за советом. Не по делу. Просто чтобы услышать ее голос, ее теплые интонации, ее бесконечное “а потом я ему говорю, а он мне…”

Вслушиваться в повествование было совершенно необязательно.

Главное — она была.

Живая.

Рядом.

Его.

Никитич сжал руль так, что пальцы заныли. Внутри него все вопило от негодования, но разумная его часть не могла не признать, что штурмовую группу для взятия районного отдела Евген выбрал правильно.

Только майор все равно был с ним не согласен.

– Ну и что? И что за легенду вы выдумали? – прорычал он уже чуть тише, но все еще не очень дружелюбно.

— Никакой легенды, — быстро ответил Расков. — В том-то и дело. Все чисто. Она пошла давать дополнительные свидетельские показания. Дескать, вспомнила что-то важное по ночи исчезновения. Следователь обязан был либо принять заявление, либо открыть карточку дела, либо хотя бы запросить материалы.

— И?

— И в этот момент я должен был увидеть, куда он лезет. Под какой учеткой. В какую папку. Кто открывает дело, кто вносит изменения, кто имеет доступ к материалам.

Никитич молчал.

Машина с ревом обогнала фуру.

Фура возмущенно моргнула дальним.

Майор даже не заметил.

— Марийка знала, что делает? — спросил он.

— В общих чертах.

— Евген…

— Шеф, если бы я ей сказал все, она бы играла! — раздраженно перебил Расков. — А так она была абсолютно естественной. Возмущенная женщина, которая вспомнила важную деталь, пришла спасать невинного человека и по дороге уже успела объяснить дежурному, что у них в коридоре фикус загибается от неправильного полива.

Никитич дернул щекой.

— Фикус?

— Шеф, я не успел все записать. Там было про фикус, мигрень и про то, что честным людям в этой стране вообще ничего добиться невозможно.

Соколовский неожиданно хохотнул.

Коротко.

Зло.

Нервно.

— Значит, зря талант не тратила, — сказал он. — Получилось?

На том конце повисла пауза.

И от этой паузы Никитичу стало холодно.

— Евген.

— Не получилось, — с досадой отозвался Расков.

— Только не говори, что ты не запеленговал.

— Запеленговал бы, если бы было кого.

Никитич медленно убрал ногу с газа.

Совсем чуть-чуть.

— Что значит “если бы было кого”?

— Все намного хуже, шеф.

— Говори.

Расков выдохнул так, словно ему самому от этих слов было тошно.

— Следователя нет.

— В смысле нет? — нахмурился Никитич. — Уехал? В отпуске? Отстранили?

— Нет, — сказал Евген. — Его совсем нет.

В машине вдруг стало очень тихо.

Даже двигатель будто ушел куда-то далеко.

— Никого с таким именем и с такой внешностью в этом отделе никогда не работало, — продолжил Расков. — Ни штатно. Ни временно. Ни по командировке. Ни по прикреплению. Вообще. Нет.

На кухне у Чибиса было тихо.

Настолько тихо, что слышно было, как двигается секундная стрелка старинных каминных часов. Как где-то в трубах угрюмо шумит вода. Как тяжело сопят мужики.

Никитич, Евген, Колька и Сашка сидели за большим кухонным столом.

Лены и Нади в доме не было. Они по-прежнему жили у Марийки, и потому говорить здесь можно было свободно.

Только вот никто не говорил.

Даже свет не включили, хотя за окнами уже густо синело. На стеклах лежали последние мутные отблески вечера, и лица у всех четверых казались серыми, чужими, будто вырезанными из бумаги.