Машины торопились, люди торопились, а воздух пах не землей, рекой и дымком, а бензином, кофе навынос и чужими духами.

Марийка опустила лицо к Женечке.

— А я не знаю, что теперь, — пожала она плечами, совершенно не отдавая себе отчета, что вообще-то отвечает дочери на вопрос, который вслух не звучал. — Папке звонить нельзя. Он сам позвонит.

Женечка молча посмотрела на нее.

Серьезно.

Внимательно.

Совсем как Никитич, когда делал вид, что просто слушает, а сам уже раскладывал человека на мотив, возможность и алиби.

Марийка тяжело вздохнула, оглянулась.

— Пошли, что ли, посидим где?

И тут ее тон сменился на заговорщицкий.

— О! Я тут знаю такое место!

Она аж потерла ладони от восторга.

— Там такое пирожное “картошка”! Доча! Ты ела картошку?

Женечка медленно подняла на мать глаза.

— Да не ту! — Марийка рассмеялась, снова отвечая дочери. — Шоколадную! Ну! Пошли, покажу.

Москву Марийка хоть и знала, но не любила.

Шумная, людная, суетная. Огромные расстояния, переполненный транспорт, пробки, лица, в которых всего много, кроме покоя.

Не-ет.

Ей в своих Верхних Долах было куда милее.

Как ее Никитич ни звал в московскую квартиру, Марийка наотрез отказывалась. Так и стояла берлога майора закрытой на все замки. Изредка, когда случался аврал на работе, он там ночевал. Но после истории с Митяем это происходило от силы раз в квартал.

Марийка, припомнив Пасху того года, невольно хохотнула.

Еще бы не смеяться.

Танька тогда, проказница, так обиделась на Митькины загулы, что измазала ему хозяйство зеленкой и заявила: мол, пойдешь налево — почернеет и отсохнет. А Митька, конечно, пошел. И, конечно, потом примчался к Марийке с лицом человека, которому уже при жизни начали отпевание.

И вот как раз в тот момент, когда Марийка проводила осмотр бедствия, домой вернулся Никитич.

Ох, какой у него был взгляд…

Марийка улыбнулась своим воспоминаниям и не сразу заметила, что Женечка замедлила шаг.

А потом и вовсе остановилась.

— Ты чего, дочь?

Марийка проследила за взглядом девочки.

У соседнего здания рабочие красили стену. На тротуаре стояли банки с краской, валялись тряпки, шуршала защитная пленка. Один мужчина в спецовке, забравшись на деревянные подмости, водил валиком по свежей штукатурке.

— Красят стену, видишь? — привычно объяснила Марийка тем размеренным тоном, которым рассказывала детям обо всем на свете. — Поставили штуки. Они называются кОзлы. Так-то козлЫ, конечно, потому что палки скрещивали, вроде как рога получалось. Но чтобы похоже не было, зовут кОзлы. Их используют вместо…

Она замолчала.

Слово уперлось в горло и там застряло.

Вместо лестницы.

Женечка смотрела не на рабочего.

Не на стену.

Не на козлы.

У стены, чуть в стороне, стояла длинная алюминиевая лестница. Обычная. Тонкая. Как у…

Марийка почувствовала, как по спине ползет холодок.

Митяй.

День Рыбака.

Он все донимал Никитича своей лестницей. Что такая у него длинная и тонкая. Сам делал! И пропала! А потом появилась!

Тогда это казалось обычной Митькиной дурью.

А теперь…

Марийка резко вдохнула.

Спальня того мерзкого москвича у Чибисов была на втором этаже.

И если надо было незаметно выйти, то легче всего это было сделать…

Правильно.

По лестнице.

– Так, стоп, подожди! Кто заговорил? Куда заговорил? И причем тут лестница?

Женечка жевала картошку.

Шоколадную.

Кажется, уже третью.

Марийка нервничала, поэтому не считала.

Никитич сидел напротив и пытался не потерять логическую нить разговора. Хотя, судя по его лицу, он очень сомневался, что эта нить, в смысле логическая, тут вообще была.

– Ну я же тебе вот говорю, мы, значит, выходим от врача… Она, кстати, сказала, что все в порядке, что доча у нас умненькая, просто надо понять, во сколько тот козел заговорил…

– Какой козел? – обомлел Никитич, представляя себе говорящего козла.

Хотя… У них в деревенском зоопарке было возможно все, но майор ставил все-таки сначала на пони.

– Андрей! Не перебивай! А то собьюсь! – яростно тряхнула смоляной гривой Марийка, – Потом выходим мы, значит, а там кОзлы…

– КозлЫ? – просипел Никитич.

– Да нет же! – всплеснула руками Марийка и с явным осуждением посмотрела на мужа, – КОзлы!

Никитич медленно осел и обхватил голову руками.

Посмотрел на жену жалобно.

Потом на Женечку. С надеждой.

На лице его маленькой дочки отражалось все сочувствие мира, но помочь она ему ничем не могла. Молчала.

Но в качестве компенсации протянула отцу кусочек шоколадного пирожного.

– Ты ж моя дочь, – потянулся широкой лапищей к детской головке Никитич, – Я всегда знал, что ты у меня умница и красавица! – гордо выпятил грудь, – Иди к папке!

– Вот, ну, значит, я Женечке объясняю, стоим мы стройку рассматриваем…

Марийка не обратила ни малейшего внимания на то, что Женечка залезла на колени к Никитичу. Жест этот был нормальный, привычный, и от того совершенно ожидаемый.

– Там стену красят. Рабочие. Подмости такие деревянные. – продолжила ведьмочка, – Я ей говорю: “Это кОзлы”. Потому что козлЫ — это животные, а кОзлы — это штуки. Хотя, конечно, если разобраться, название у них все равно дурацкое. Но не в этом дело.

— Не в этом, — осторожно подтвердил Никитич.

— И тут я говорю: “Их используют вместо…” — Марийка замерла, всплеснула руками. — И всё! Меня как ужалила!

— Кто? — не выдержал Никитич.

— Мысль!

— Слава богу.

— Андрей!

— Молчу.

– Я еще Митяя вспомнила, и тут Пасху, ну когда он с зелеными яйцами носился по деревне…

На этой фразе Никитич тяжело вздохнул, мечтательно посмотрел на потолок, сосчитал до десяти…

– В общем, лестница! – выпалила Марийка, добравшись, наконец, до конца своего рассказа.

Или до начала.

Никитич облегченно вздохнул.

На этом этапе разговора он был готов слушать кого угодно и о чем угодно, лишь бы существительное в рассказе Марийки наконец закрепилось на одном месте.

Учитывая, к тому же, что его собственный сбор информации потерпел почти полное фиаско. Все было гладко, как полированная мебель из восьмидесятых. Ни одной зацепки!

Он нашел фотоателье. Тут же. На нулевом этаже бизнес центра, в котором располагался офис Зарядьева.

Заказ на черно-белую портретную печать поступил в девять часов, двенадцать минут. Менеджер вспомнил, что заказывала этот портрет пожилая женщина, утиравшая платком слезы. Будто только что получила дурные вести.

Заказ был срочный. Выполнение в течение часа.

Все сходилось.

Служебный порядок в офисе Зарядьева тоже не был нарушен.

У него было три зама по экономической, логистической и международной части.

Эти трое сейчас работали слаженно, заменяя одного его. Зарядьева. Никакое И.О. заранее подгтовлено не было.

Ну то есть все очень гладко, но все реалистично.

Аж до зубовного скрежета.

Единственное, что пока не мог проверить Никитич, это показания той самой помощницы, которая на больничном.

Товарищи его, оставшиеся в органах, уточнили, что да, заявление подала она.

Но и тут, на первый взгляд все было гладко.

Ассистентка эта, несмотря на больничный, работала удаленно. Кстати, именно это и было поводом для ехидства молодого лейтенантика.

Он просто не понимал, что дама эта – не секретарша, а ассистент. То есть человек, который по сути подготавливает всю работу своего руководителя.

Она не дай, подай, принеси, пошла вон.

Она правая рука, права нога, ухо и немножко глаз своего начальника.

Таким, как она, больничные не положены. Дама лежала в отделении терапии, но выходила на связь с Зарядьевым каждые два - три часа, в том числе и в выходные.

Когда он не ответил ей в субботу, она не стала бить в набат. Все же уехал в деревню. К друзьям. Но, когда он не проверил почту и в воскресенье, она подключила его СБшников. Никто из них не смог выяснить местоположение шефа – Никитич уже знал, что от охраны и шофера Зарядьев отказался – и, чтобы иметь доступ на чужую территорию, доверенные сотрудники Зарядьева приняли решение подать заявление об исчезновении.