.

***

А недалеко от этого домишки, на старенькой, но заботливо выкрашенной белой красочкой лавке, сидела Ленка.

Не одна, конечно.

Рядом с ней сидела Марийка, тут же полководцем возвышалась Дарья Сергеевна, оглядывавшая двор с высоты своего гренадерского роста.

Где-то по закоулкам этого двора возмущенно кудахтали куры, которых на спор пытался поцеловать самый младший Соколовский, не менее возмущенно кричал Гусь, которого именно сегодня надо было научить плавать Злате, и на этом фоне совершенно мелодично и умиротворенно квакали лягушки, намекающие, что вообще-то тепло, весна и жизнь продолжается…

– Лен, – заглядывала в лицо подруге Марийка, – Тебе не холодно? Может, кофту принести?

Ленка почти равнодушно покачала головой.

– Лен, – еще через пару минут не выдержала деревенская ведьмочка, – Чего-то ты бледная, давай давление померяем?

Ленка снова в том же темпе покачала головой.

Марийка поджала губы и нахмурилась.

Подруга ее никому о своей беременности не говорила. А поэтому заставить ее сдать анализы или, например, ради будущего ребенка хорошо питаться, у Марийки не получалось.

Единственное, что у нее выходило, это таскать Чибисиху везде за собой, приговаривая, что той нужен свежий воздух.

Где в деревне можно было найти несвежий воздух, Марийка не уточняла. Вероятно, везде, где ее, Марийки, не было. Так что приходилось Ленке покорно и обреченно хвостом ходить за ведьмочкой.

Знахарка считала, что одно то, что Ленка с дивана встала, уже достижение, а потому одним своим взглядом всем затыкала рты и выводила подругу то к реке, то в магазин за хлебом.

Сейчас они сидели во дворе Соколовских, под красивым кустом сирени. Почти что у забора, только из-за листвы не видел их никто.

– Лен? – снова склонилась Марийка, заглядывая в лицо подруге, – Может, чаю?

И вдруг…

— Я те говорю, прямо из стены…

Марийка замерла.

Дарья Сергеевна медленно повернула голову.

Ленка не шелохнулась, но взгляд у нее стал другим.

— Бледный, окровавленный, — чуть не задыхаясь, вещал кто-то за сиренью. — И как заорет: “Мне долго еще ждать?”

Марийка раскрыла глаза.

Дарья Сергеевна очень медленно поджала губы.

— Вот уж, — отозвался второй голос, женский, сочувственно-зловещий, — упокоения душа ищет…

— А я что говорю? — подхватила первая шептунья. — Не бывает честных богачей! Видать, действительно порешил.

— Порешил, — убежденно подтвердила вторая. — Как пить дать порешил. Вот призрак и бродит.

— Кто порешил?!

Ленка вскочила так резко, что лавка жалобно скрипнула.

— Кого порешил?!

Марийка ойкнула и потянулась к ней, но было поздно.

Ленка уже стояла.

Раскрасневшаяся. Злая. Живая.

Толстая коса взметнулась по спине, глаза заблестели так, что у любой приличной сплетницы должен был бы немедленно отказать язык.

— В моем доме? Призраки? На моего мужа? Наговоры? Да я вам…

Она рывком метнулась к забору, отодвинула сирень и перевесилась через штакетник.

— Сплетницы!

Но улица, конечно, была уже пуста.

– Призраки! Порешил! Я им… Я им покажу!

Ворчала Чибисиха, направляясь к калитке.

Не шатаясь.

Не глядя в землю.

Шла так, будто ей срочно надо было навести порядок. Причем, желательно, везде.

Марийка осталась стоять под сиренью с приоткрытым ртом.

И только смотрела ей вслед.

Ленка встала.

— Это что значит?

Зарядьев вздрогнул.

Он с мужиками почти дошел до выхода с участка. Почти смог. Почти успел.

Тихо.

Тайными тропами, которые знали только хозяева дома.

Черт.

Хозяева. И, конечно, хозяйка.

— Я спрашиваю, что это значит!

Ленкин голос приближался стремительно. И, судя по интонации, если Зарядьев все-таки не умер, то она была твердо намерена это недоразумение исправить.

— Значит, мой муж сидит за твое убийство, — продолжала она, все ближе и ближе, — а ты тут разгуливаешь? Клубнику мою воруешь?

— Так, стоп! — Зарядьев резко обернулся, выставил руку вперед. — Елена Семеновна, вы не так…

Но договорить он не успел.

— Не так?!

Из-за куста вылетела Ленка.

Не вышла.

Не появилась.

Именно вылетела.

С развевающейся косой, горящими глазами и с чем-то тяжелым в руках.

— Ленка!

Никитич поймал ее уже в полете.

Зарядьев успел только отшатнуться. И, судя по тому, как он побледнел, искренне осознал: от организованной преступной группировки иногда увернуться проще, чем от разъяренной жены.

Колька, Евген и Санька смело и предусмотрительно держались в сторонке.

Они Ленку знали. Давно и хорошо.

— Да ты! — дергалась Ленка в крепких руках майора. — Да я тебя! Да чтоб тебя! Да если Юрке хоть волос с головы…

— А ну стоп голосить! — рявкнул Никитич ей почти в ухо. — Всю спецоперацию к чертям провалишь!

Ленка замерла.

Сразу.

Не потому что испугалась. Испугать Ленку сейчас не смог бы даже сам черт, явись он с документами и печатью.

А потому что услышала главное слово.

Спецоперация.

Она медленно перестала вырываться.

Никитич подержал ее еще пару секунд. Для верности. Потом осторожно поставил на землю, но руки с плеч не убрал.

Ленка огляделась.

На Саньку. На Евгена. На Кольку. На Никитича.

Потом снова на Зарядьева.

Уже не кинулась.

Но посмотрела так, что тот все равно невольно сделал полшага назад.

— Юра не в тюрьме? — спросила она.

Не громко.

И от этого стало хуже.

Зарядьев впервые за все время не съязвил.

— Нет.

— Где?

— В безопасности.

— Это не ответ.

— Это пока единственный ответ.

Ленка прищурилась.

— Значит, будет другой.

Зарядьев открыл рот, видимо, собираясь что-то сказать про режим секретности, оперативную необходимость и недопустимость вмешательства гражданских лиц.

Но Никитич его опередил.

— Значит так, товарищ старший лейтенант, — скривился он, глядя на Зарядьева. — Идея у вас, может, и была хорошая. Только не рабочая.

— Что значит не рабочая? — мгновенно взвился тот.

— То и значит. Вы хотели тишины.

Никитич кивнул в сторону забора.

За забором кто-то очень быстро и очень неумело удалялся. Судя по звуку — сразу две женщины, одна с авоськой, другая в калошах.

— Поздравляю. Тишина закончилась.

Санька вытянул шею, прислушался и философски вздохнул:

— Через десять минут у магазина будет версия, что Ленка призрака за патлы таскала.

— Через пять, — поправил Евген.

— Через три, — мрачно сплюнул Колька.

И все посмотрели на нее.

А Ленка стояла уже совершенно иначе.

Не бледная, не потерянная, не раздавленная.

Злая.

Собранная.

Живая.

— Если мой муж не в тюрьме, — произнесла она, глядя прямо в глаза Зарядьеву, — я буду делать всё, что надо. Но если вы мне сейчас еще хоть раз скажете “в безопасности” вместо нормального ответа, я вашу безопасность лично проверю. На прочность.

Зарядьев медленно выдохнул.

— Майор, — сказал он, не отрывая взгляда от Ленки. — Уберите от меня эту женщину.

— Не могу, — пожал плечами Никитич, – Теперь у нас выход только один, – и тут Соколовский очень плотоядно улыбнулся, – Всех убить! Ярко! Громко! И со вкусом!

Ленка ошарашенно оглянулась, Санька нахмурился, а Евген обреченно вздохнул.

— Значится так, — вздохнул Никитич.

Ленку кое-как угомонили.

Не то чтобы убедили. Ленку сейчас вообще невозможно было убедить ни в чем, кроме одного: Юрку надо вернуть, а всех виноватых — покусать. Но Марийка увела ее к себе, Дарья Сергеевна установила над ней строгий контроль, а Никитич пообещал:

— Живой он. Я сам его тебе приведу.

Только после этого Ленка перестала пытаться выцарапать глаза Зарядьеву и позволила себя увести.