– Хорошо бы налима взять…

Голос Никитича звучал над водой тихо и ровно. Река в этот час была сонная: шевелились камыши, в заводи булькала рыба, у берега деловито шебуршали утки.

Никитич сидел на корточках рядом с дочерью и держал ладонь над ее маленькими пальцами, сжимавшими удочку.

– Окунь тоже ничего. Но налим – это, Женечка, зверь серьезный. Его нахрапом не берут.

Женечка не ответила.

Чернявая, темноглазая, с упрямыми бровками и таким серьезным лицом, будто ничего важнее поплавка сейчас не было, она шмыгнула носом, высунула от усердия кончик языка и вся подалась вперед.

Поплавок едва дрогнул.

– Ти-и-ише, – рокотал Никитич склонившись в ровно такой же позе и с таким же азартом. – Не спе-еши-и-и… Рыбу лишний раз не дергай! А то уйдет! Сейча-а-ас, еще секу-у-у…

Женечка даже дышать перестала.

И в эту святую, рыбацкую, почти церковную тишину с пригорка ворвалось:

– А-а-а-а-а-а-а-а!

Никитич успел только подхватить Женечку вместе с удочкой.

Сверху, с разбегу подпрыгивая на кочках и разбрасывая в стороны мокрую траву, к реке летела старая садовая тележка. В тележке сидела Златка – златовласая, восторженная, вся в солнечных бликах и с полным отсутствием инстинкта самосохранения.

За тележкой неслись трое старших Соколовских.

– Да что б вас!

Никитич рванул вперед.

Вода брызнула ему до пояса. Тележка, скрипнув, клюнула передним колесом в реку. Златка завизжала…

Ровно за секунду до погружения, Никитич ее выхватил и прижал к себе.

Так и замер: по колено в воде, в одной руке Женечка с удочкой, в другой – мокрая от брызг, сияющая Златка.

Тележка, обиженно булькнув, пошла ко дну.

На берегу стало тихо.

– Упс! – втянул голову в плечи Сашка.

– Сматываемся, – прошептал одним уголком рта Лешка.

– Поздно, – обреченно выдохнул Мишка.

Никитич медленно повернул голову.

Очень медленно.

Трое сыновей сразу стали ниже ростом.

– Сила есть, – тихо сказал Никитич, – а ум где?

На берегу повисла тяжелая тишина: мальчишки… Да что мальчишки… Даже утки в камышах притихли! Даже живность в траве замерла…

Только вот не умел Никитич на своих детей злиться. Совсем не умел.

Шумно выдохнул, посмотрел на Златку. Та улыбалась во весь рот и качала ногами, завороженно глядя туда, где скрылась тележка.

– Все в мать, – пробормотал он.

Непонятно только – с гордостью или с ужасом.

Женечка хмурилась. Только вот смотрела она не на братьев. Не на Златку. На поплавок. Точнее, на то место, где он только что был.

Ее рыбалку сорвали.

Это было серьезно.

– Та-а-ак, – протянул Никитич уже громче. – За мной. Шагом марш.

Он выбрался из воды, поставил девчонок на землю, поднял удочку с оборванной леской и еще раз оглянулся на реку.

То ли по тележке скорбел.

То ли по налиму.

То ли по собственным надеждам на спокойное утро.

– Домой, – сказал он.

И пошел.

Следом, уже привычно выстроившись по алфавиту, засеменили Сашка, Лешка и Мишка. За ними – две сестры, взявшись за руки.

Женечка шла молча, насупившись.

Златка, хрупкая, светлая, любимая всей семьей и, по ее собственному убеждению, всей вселенной, заглядывала сестре в лицо и подлизывалась, как котенок:

– Ну Зенечка… ну пласти… Ну зато как здолово катились! Ну весело же! А потом телезку выловим. А потом лыбу поймаем. А хочешь, я тебе свою ленточку дам? Красную. Самую класивую.

Она болтала, болтала и болтала.

Будто за двоих.

А чернобровая Женечка только плотнее сжимала губы.

.

***

– А, мальчишки с тобой! – выглянула в окно Марийка. – Хорошо. А то я уже волноваться начала.

Никитич только крякнул.

Промолчал.

Шестеро детей – это не семья. Это отдельный род войск.

Когда у них с Марийкой в первую беременность получилась тройня, Никитич впервые подумал, что в горячих точках, в сущности, было тихо, спокойно и даже местами уютно.

Потом родился четвертый.

Евгений Андреевич. Нормальный пацан. Вон сидит за столом, рисует трактор и почему-то козу.

Но Марийка хотела девочку.

Очень хотела.

В ту ночь, когда на крыльце Соколовских появилась корзинка с подкидышем, Никитич впервые всерьез задумался, что все шутки про Марийку-ведьму, может, и не совсем шутки.

Потому что девочка у них появилась.

По итогу целых две.

Можно сказать, ветром надуло.

– Эти архаровцы Златку чуть не утопили, – сообщил Никитич, входя в кухню.

С него капала вода. С Златки тоже. Женечка была сухая, но обиженная.

– В смысле? – Марийка вскинула брови.

– Она сама! – немедленно завопил Сашка.

– Мы чуть-чуть, – жалобно сказал Лешка.

– Не топили, а катали, – строго уточнил Мишка.

– Она же отлично плавает, – пожала плечами Марийка.

Никитич посмотрел на жену.

Потом на Златку.

Потом на трех сыновей.

Потом куда-то в потолок, где, видимо, по его расчетам, должен был находиться главный штаб небесной канцелярии.

– Скоро школа, – пробормотал он словно молитву.

Потом наклонился к Женечке.

– Так, мы ко дню рыбака готовиться! – поднял он малышку на руки. – Пошли, дочь. Удочку починим да припрячем. Мы еще своего налима возьмем.

Поудобнее усадил ее на предплечье…

Кажется, только тут серьезная Женечка улыбнулась и прильнула к отцовской бороде, как к чему-то самому мягкому на свете.

.

***

– О как он с ней! – тихо сказала Ленка Чибис.

Женщины стояли на большой кухне деревенского дома и смотрели во двор, где Никитич нес Женечку на руках, а та держалась за него так спокойно, будто это самое правильное и самое важное в ее жизни.

– Слушай, Марий… она на него прям похожа.

Ленка сказала и тут же осеклась.

Марийка повернула голову.

Медленно.

– Ой! – Ленка сразу выставила ладони. – Я не то! Я совсем не то! Я про то, что он с ней… ну… возится.

– Внимания она требует, вот и возится, – буркнула Марийка.

Но взгляд ее остался на муже и дочери.

Женечка молчала. Уже слишком долго молчала.

Сначала все говорили: «Да маленькая еще».

Потом: «Да у каждого свой срок».

Потом: «Да кто ж ее знает, что там в роду».

А теперь все чаще спрашивали тише. Сочувственнее.

– Так и не говорит?

Марийка сжала чашку.

– Ни бе, ни ме.

Голос дрогнул, и она сама на себя разозлилась за эту дрожь.

– Марий… – Ленка замялась. – Ну ты это… Только не ругайся.

– Уже интересно, – поджала губы Марийка и, как ей казалось, угадала, что последует дальше.

– Ты ж… ну… ведьма.

Марийка закрыла глаза.

– Ленка…

– Ну а что Ленка? – всплеснула руками жена Чибиса. – Ты мне Юрку нагадала? Нагадала. Прямо в лесу его и нашла. Живого. Богатого. Неженатого. То есть женатого теперь на мне.

– Я тебе не Юрку нагадала, а мозги на место поставила.

– Так поставь ей речь на место! Че! Ну как это? Отшепчи!

– Ленка! – рявкнула Марийка.

Так рявкнула, что Женя в комнате подпрыгнул и пририсовал козе третий рог.

Ленка виновато поджала губы.

– Ну все! Молчу. Не ведьма ты. Обычная женщина. Просто карты у тебя ведьмовские.

Марийка фыркнула, но тут же отвернулась к окну.

Никитич уже скрылся с Женечкой за сараем.

– Я не знаю, что делать, – тихо сказала она.

И от этой фразы Ленка перестала улыбаться.

Марийка Соколовская, деревенская ведьма, провизор, мать шестерых детей и женщина, способная одним взглядом заставить деревенского ловеласа стать примерным семьянином, сказала: не знаю.

Значит, дело было серьезное. Сложное.

– К логопеду ездили? – спросила Ленка.

– Записались.

– А к неврологу?

– Были.

– И?

– Говорят, смотреть в динамике.

– Это как?