– Ба-бах! – тут же восхищенно пыхнул Михайловский.

И снова на него уставились три пары утомленных глаз.

— И главное, — добавил Евген, — это не выглядит как наша постановка. Кто добровольно будет взрывать собственный вертолет? Это выглядит как удачное нападение на уже выведенного из-под ареста Чибиса.

— Так, ладно, – тяжело вздохнул Юрка, – А я где буду? — спросил Чибис.

— В другом вертолёте, — сказал Михайловский и расплылся в улыбке. — Ну почти.

— Что значит “почти”?

— Значит, — быстро вмешался Никитич, — ты садишься в вертолёт. Все видят, что ты сел. Дальше — техническая часть.

— Я не люблю, когда “техническая часть” произносится человеком, который счастлив, — сказал Чибис.

— А зря, — сказал Михайловский. — Несчастный сапёр — плохой сапёр.

— Ты не сапёр.

— Сегодня я широкого профиля.

— Господи, — прошептал Чибис.

— Пассажир и пилот выпрыгивает на участке, где визуальный контроль уже невозможен, — сухо сказал Евген. — Их подхватывают, борт идёт по ожидаемой траектории. Дальше — взрыв.

— Ба-бах, — почти беззвучно прошептал Михайловский.

Никитич даже не повернул головы.

— Я слышал.

— Я тихо.

— Я всё слышу.

Чибис настороженно смотрел на Никитича, и даже не вступил в его перепалку с Михайловским.

– Что? – без слов все понял майор, – Что тебе не нравится.

– Ты сказал “пассажир и пилот” , – внимательно посмотрел на друга Юрка, – Не “ты и пилот” , а “пассажир и пилот” …

Никитич тяжело вздохнул, потер ладонями лицо…

– Говори… – потребовал Чибис.

И тут майор виновато посмотрел на друга и тихо проговорил:

– Юр, – словно стесняясь, пожал плечами он, – Ленка беременна.

Чибис орал.

По-настоящему орал.

Сначала от счастья. Потом от растерянности. Потом снова от счастья. Потом, кажется, от того, что эмоций стало слишком много, а нормальных слов у Юрия Петровича внезапно не осталось.

Он обнимал мужиков, хватал за грудки, толкал в плечи и вопросительно заглядывал в глаза.

— Как? Как же так?

Спрашивал он то у Гохи, то у Никитича, то у Евгена, то даже у того, кто до недавнего времени называл себя Зарядьевым.

— А как же?.. А почему она?.. А давно?.. А как?..

Глупо, но очень счастливо смеялся…

Ни один из присутствующих в кабинете мужчин не пытался отвечать ни на один из вопросов. И даже портрет на стене, кажется, намеренно поджал губы и стыдливо отвел глаза.

Чибису сейчас никакие комментарии не требовались.

– Еще ребенок! Еще один ребенок! – счастливо кружился он по кабинету.

Чибис глупо, совершенно счастливо рассмеялся.

Потом вдруг замер.

Словно кто-то внутри него резко выключил свет.

Он медленно повернул голову и тяжёлым взглядом посмотрел на Никитича.

— А… — произнёс он хрипло. — Поэтому, значит, “пассажир и пилот”?

Никитич взгляда не отвёл.

– Ты не можешь лететь, – без обиняков покачал головой он, – Ты должен быть в курсе всего от “А” до “Я”, но лететь не можешь…

– А кто ж тогда полетит? – очень недобро ухмыльнулся Чибис, – Ты что ли?

– Да хоть бы и я, – развел руками Никитич, – У меня опыт боевых действий есть, с вертолета, поверь, прыгал.

– Я тоже прыгал! – кинулся на друга выпятив грудь Юрка.

– Ты в клубе! – дернул подбородком Никитич, – А я под обстрелом!

– Так если на то пошло, то тебе тем более нельзя! – скривился Чибис.

– С чего это? – недовольно хмыкнул майор.

– Так у меня детей пока полтора, а у тебя шестеро! – с наигранной беспечностью фыркнул Юрка.

– Слышь, полтора! – аж вскочил со стула Никитич.

— Так! — вдруг рявкнул Михайловский.

Рявкнул так, что даже портрет перестал изображать деталь интерьера и вздрогнул.

— Прекратить бардак!

И почему-то его все послушались.

Может, потому что сейчас он был не великовозрастным оболтусом, не бонвиваном и не счастливым пироманом с мечтой красиво испортить технику.

Сейчас он был серьёзным деловым человеком. Тем самым Михайловским Георгием Александровичем, который отвечал за несколько крупных предприятий, жизни тысячи рабочих, опасные объекты, большие деньги и последствия собственных решений.

А такие люди, когда перестают улыбаться, обычно делают это не просто так.

— Ни ты, — он посмотрел на Чибиса, — ни ты, — перевёл взгляд на Никитича, — не полетите.

Евген тихо молчал в сторонке. С видом человека, который давно пришёл к такому же выводу, просто ждал, когда остальные перестанут орать.

Тот, кто называл себя Зарядьевым, пытался слиться с обоями.

Выходило у него неплохо: обои тоже были серо-зелёные и, кажется, тоже жалели, что оказались именно в этом кабинете и именно сейчас.

— А кто тогда? — спросил Чибис.

Вопрос прозвучал почти риторически.

Михайловский вдруг расплылся в широкой мальчишеской улыбке.

И от этой улыбки всем стало только хуже.

— Ежу понятно, — сказал он. — Конечно, я.

В кабинете повисла тяжелая, гнетущая, почти осязаемая тишина.

Где-то снаружи хлопнула дверь. В комнату вошёл человек в черной куртке пилота.

– Окно взлета, – спокойно и очень равнодушно, как и положено пилоту, проинформировал мужчин он.

.

***

В деревне Верхние Долы было много Соколовских.

Некоторые считали, что даже слишком много Соколовских.

Обычно так бывает, когда три - четыре поколения живут на одном месте. И лет, эдак, за сто, появляется семей двадцать, которые так или иначе причастны к одной фамилии.

Соколовские решили всех переплюнуть и ограничиться одним поколением.

Разом.

На данный момент пацанов в семье было уже четверо. Хотя каждому из них, а может и всем сразу, могла дать фору одна маленькая Женечка. Которая сейчас крайне серьезно смотрела на окна Чибисовского дома.

Дом стоял тёмный.

Не просто вечерний, не просто пустой, а какой-то неправильный. Будто внутри кто-то задержал дыхание и очень старался, чтобы его не услышали.

Мальчишки этого, конечно, не сформулировали бы.

Мальчишки вообще редко формулировали. Они обычно сначала делали, потом получали на орехи, потом формулировали объяснения задним числом под давлением родителей.

– Че сидим, кого ждем? – нервно спрашивал Сашка братьев фразой, явно подслушанной у отца.

– Темноты ждем! – огрызнулся Мишка.

– Зачем? – умудрился шепотом возмутиться Сашка.

– Чтобы было как тогда! – сказал, как отрезал Мишка.

Лешка, никогда не встревавший между братьями, лишь тяжело вздохнул.

А маленькая Женечка насупилась, оглянулась на братьев.

Те всё ещё спорили, кого надо назначить главным, если главный уже назначил себя сам, а остальные с этим не согласны.

Она потерла кулачком нос, и аккуратно, чтобы никто ее не хватился раньше времени, поползла вдоль грядок клубники…

Кот майор нервно дернул хвостом, недовольно посмотрел на пацанов и последовал за крохотной молчаливой Соколовской.

.

***

Все в кабинете с каменными лицами смотрели, как Гоха натягивал тёмный пиджак Чибиса.

Пиджак сидел почти нормально.

Не идеально, конечно. Но издали — подходило.

Мужчины были похожи.

Не так, чтобы мать родная перепутала.

Но издали.

В сумерках.

В движении.

Под винтами.

В тёмных очках.

Особенно для камер, персонала и тех, кто очень хотел увидеть именно Чибиса.

А им очень надо было, чтобы увидели.

Вертолёту предстояло взлететь отсюда, пройти короткий маршрут, сесть на площадке у башен Сити, дать Михайловскому попасть в камеры и на глаза нужным людям, а потом снова подняться.

Уже в последний раз.

Дальше начиналась та самая техническая часть, от которой у Гохи подозрительно светлело лицо, а у остальных присутствующих мрачнело настроение.

— Волосы ещё, — сухо сказал Евген.

Михайловский послушно прилизал расческой шевелюру.