— А если его правда убили?

— Тогда тем более надо понять, кому это нужно.

— А Юрка?

— А Юрка в этой схеме слишком удобный. Прямо праздничный набор для молодого лейтенанта: последний дом, конфликт, часы, кровь, документы. Заверни бантиком и вези начальству.

Марийка поежилась.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже.

— А мы?

Никитич скосил на нее взгляд.

— А вас сейчас к врачу твоему волшебному.

— Она не волшебная.

— Вот и хорошо. Волшебства нам в семье и так хватает.

Марийка не улыбнулась.

— Со мной не пойдешь? — спросила она почти без надежды.

Никитич помрачнел.

— Марий…

— Я поняла.

И правда поняла.

Знахарка не ворчала.

Она знала, как Никитич относится к Женечке. Знала, что он бы пошел. Сел бы в этом кабинете, сложил руки на груди, смотрел бы на врача как на подозреваемого и терпел бы любые умные слова, если бы это помогло дочери.

Но сейчас надо было вытаскивать Юрку.

Пока мальчишки в детской не начали репетировать сцену расстрела с участием плюшевого медведя.

И пока Ленка держалась.

— Тут нас высади, — кивнула Марийка на автобусную остановку возле серого здания с вывеской речевого центра. — Удобно. Дойдем.

Никитич притормозил у бордюра.

— Я как освобожусь, сразу позвоню.

— Позвони.

— Если врач что-то скажет…

— Я тоже позвоню.

Он обернулся назад.

— Дочь.

Женечка подняла на него глаза.

— Ты с мамой.

Она смотрела молча.

Марийка с Женечкой вышли из машины.

Помахали папе рукой.

Машина отъехала.

— Пошли, донь? — Марийка потянула ее за руку.

Женечка не пошла.

— Доча?

Марийка обернулась.

И тут увидела.

Женечка замерла.

Вся.

Не просто остановилась. Окаменела.

Острым, внимательным взглядом она смотрела вдаль, за автобусную остановку, туда, где возле соседнего здания что-то ремонтировали.

Обычное городское утро.

Рабочий в серой куртке.

Открытый ящик с инструментами.

Пыльная стена.

И лестница.

– Вообще-то, она играть любит, – совершенно неестественным тоном вещала Марийка, – Только чаще в саду.

В кабинете врача были разложены разные карточки, кубики, то, что современные маркетологи называют развивающими игрушками.

Женя почти не проявляла к цветному пластику никакого интереса.

А врач за ней внимательно наблюдала.

– Вообще она у нас спокойная и контактная, – нервно усмехнулась Марийка, – Просто знаете, у нас там…

Замолчала.

Осеклась.

Проглотила все, что чуть наружу не вырвалось.

Она пыталась себя вести естественно.

Ну так естественно, как только может себя вести жена отставного боевого майора с шестью детьми имеющая в деревне репутацию ведьмы.

Нормальная, в общем-то, ситуация.

Если не каждая первая, то каждая вторая дама в наших деревнях может столкнуться с приведением в развалинах церкви, старинной иконой в бабкином чулане, или с покрашенным зеленкой мужским хозяйством. На Пасху.

Марийка считала, что в жизни ничего особенного нет. Ну, по крайней мере, ей очень хотелось убедить в этом себя. И врача, впившегося сейчас в Женечку пытливым взглядом.

– Малыш, а выбери мне тут, пожалуйста, тех, кто живет у тебя дома, – умная женщина с серыми глазами выложила перед девочкой ряд картинок.

Женечка удивленно посмотрела сначала на Марийку, потом на доктора, а потом принялась сортировать.

Кот, собака, гусь, курица… Лошадь…

– Ой, это она, наверное, пони! У нас живет! Ну… Не дома, конечно! То есть дома, но в старом доме! В общем, домашний! Муж с моря привез… – закончила Марийка, поймав на себе крайней удивленный взгляд врача.

– Хорошо, а давай мы теперь рассортируем с тобой цветочки, – на стол снова легли картинки: деревья, травы, садовые и полевые цветы.

Женечка свела бровки, поджала губки и быстро - быстро стала выбирать карточки…

В одну кучу подхватила ромашку, подорожник, календулу, липу…

– Ой, ну куда-ты липу берешь?! Она ж не от ссадин, она ж при простуде! – начала высказывать Марийка.

Тут же осеклась.

Виновато посмотрела на доктора.

– Знахарка я… – сделала не смелый жест рукой, – И она… Вот… Похоже…

Взгляд у врача чуть потемнел.

– Вы не подумайте, я не учу! – с жаром затараторила она, – просто дома все это есть! Вот и… И…

– Так! – врач резко встала из-за игрового стола, – Я сейчас выпишу вам капли! – она потянулась к рецептам, – Только, пожалуйста, не нарушайте дозировку!

– Да, да… – упавшим голосом пробормотала Марийка, – А это ей сколько раз в день давать?

– Это вам! – с усталой настойчивостью проговорила врач, – С девочкой, насколько я вижу, все в порядке!

– Все в порядке? – удивленно вскинула брови Марийка.

Она готовилась к самому худшему, ожидала чего угодно, только не того, что с Женечкой все в порядке.

– Судя по тестам, она в интеллектуальном развитии не отстает, – хмурилась врач, – Даже опережает. Молчит. Да. Это плохо. Но тут бы надо… – она подняла задумчивый взгляд, – А вы во сколько лет заговорили?

– Я? – вспыхнула Марийка, – Да вроде после двух…

– Ага, – потерла подбородок врач, – А ваш муж?

– Муж?

– Ну, – врач кивнула на Женечку, – Ее отец!

И тут до Марийки дошло.

.

А тот самый муж, который на самом деле был не отец, сейчас поднимался в скоростном лифте на пятьдесят какой-то этаж небоскреба, состоящего из стекла и металла.

И бетона.

Все тут держалось на бетоне.

Почему-то именно этот факт Никитичу больше всего и не нравился. То ли дело было в страшных девяностых, которые майор захватил как раз работая в милиции, то ли в том, что в своей деревеньке ему было милее всего.

Но офис Зарядьева находился именно там.

В высоченной башне небоскреба!

— О! Привет! — поздоровался он по-свойски, едва распахнулись двери лифта.

С охраной, конечно, с охраной.

Два парня у ресепшен повернули к нему одинаково вежливые лица. Такие лица обычно выдавали вместе с костюмом и инструкцией: “Не улыбаться шире трех миллиметров без разрешения старшего смены”.

— Добрый день. Вы к кому?

— Мужики, я свой, — Никитич достал удостоверение начальника службы безопасности группы Михайловского. — Соколовский Андрей Никитич. Мне к коллеге.

Он картинно поморщился.

— Ну, то есть к вашему боссу по безопасности. Шефы договаривались. Там по будущим переговорам.

Парни у ресепшен поморщились, переглянулись и синхронно стали еще вежливее.

То есть напряглись.

— Одну минуту.

— Да не вопрос, — легко согласился Никитич. — Я подожду. Мне не горит.

Это было неправдой.

Ему как раз горело.

Но Никитич отлично знал: если человек торопится, его начинают мурыжить. А если делает вид, что ему вообще все равно, окружающие почему-то начинают суетиться сами.

Один охранник взял рацию, второй кому-то позвонил. Никитич тем временем сунул руки в карманы и принялся с преувеличенным интересом рассматривать грамоты на стене.

“Лучший девелоперский проект”.

“Партнер года”.

“За вклад в развитие делового сотрудничества”.

Очень помпезно. Очень красиво. Очень напоказ.

— Хорошо у вас, — сказал Никитич, наклоняясь к одной из рамок. — Богато.

Охранники промолчали.

— А окна-то какие, — продолжил он, подходя ближе к панорамному стеклу и тут же делая шаг назад. — У-у, черт. Не люблю я эти аквариумы. – отшатнулся майор, у которого было двести два прыжка с парашютом.

Парень у ресепшен чуть заметно скривился, и Никитич понял: образ пошел.

Приехал деревенский сбшник. Небоскребу удивляется, окна боится. Ничего опасного.

Минут через десять в коридоре наконец появился мужичок с лысиной и комплекцией отставного борца. Невысокий, крепкий, шеи почти нет, пиджак сидит так, будто его надели на шкафчик для инструментов.