— Так?

— Очки, — напомнил Никитич.

Михайловский надел тёмные очки.

Серые глаза исчезли.

Лицо сразу стало чужим, закрытым, деловым.

Чибис на секунду замер.

Потому что стало похоже.

Не полностью. Не по-настоящему.

Но достаточно.

И от этого в кабинете стало совсем тихо.

Никитич смотрел на Михайловского тяжело.

Евген проверял что-то в планшете, но костяшки рук, сжимавших гаджет, были подозрительно белые.

Чибис сжал челюсти.

Гоха поправил пиджак, дёрнул рукава, потом развернулся к двери.

— Ну что, господа…

— Михайловский! — рявкнул Чибис.

Гоха замер, уже взявшись за ручку.

Обернулся.

Молча, вопросительно посмотрел на друга.

— Ты, гад такой, просто обязан вернуться, — сказал Чибис. — Ты мне вертолёт должен.

Михайловский моргнул.

И, кажется, по-настоящему удивился.

— В смысле?

— В прямом.

— Я думал, я тебе жизнь спасаю.

— А! — скривился Чибис. — Не неси чушь. Ты уже третий год мечтаешь его взорвать.

И тут Гоха громко засмеялся.

Даже не засмеялся — заржал. Счастливо, нагло, почти мальчишески.

— Ну блин! Раскусил!

Он шагнул обратно и хлопнул Чибиса по плечу.

— А то! — Чибис поморщился, будто этот хлопок пришёлся не по плечу, а куда-то по нервам. — Так что слушай сюда.

— Слушаю.

— Вернёшься и купишь мне новый.

— Конечно.

— Такой же.

— Нафига тебе большой? — искренне удивился Михайловский. — Куплю маломерный.

— С чего бы это маломерный? Большой!

— Маленький.

— Большой, Гоха.

— Маленький, Юра.

— Средний!

— Сторговались.

Они крепко ударили по рукам.

На секунду оба замерли.

Потом Чибис резко притянул Михайловского к себе и сдавленно сказал:

— Вернёшься и купишь, понял?

Михайловский уже не смеялся.

Он тоже крепко сжал Чибиса за плечо.

— Понял.

Никитич тихо выдохнул.

— Время.

Михайловский разомкнул рукопожатие.

Ещё раз поправил очки.

На секунду посмотрел на всех: на Чибиса, на Никитича, на Евгена.

Потом снова стал весёлым, невыносимым Гохой.

— Господа, не скучайте. Я быстро. Туда, ба-бах, обратно.

— Без “ба-бах” вслух, — сказал Никитич.

— Зануды.

Он открыл дверь и шагнул в коридор.

А в кабинете ещё несколько секунд никто не двигался.

.

***

– Надо сейчас посты занимать! – шипел Сашка, которому было очень скучно сидеть в засаде.

В малиннике было мокро, колко и совершенно не героически

– Нельзя сейчас! Мамка увидит! Наругает! – отвечал продуманный Мишка.

– А чего мы тогда вообще тут сидим? – не унимался Сашка.

– Надо, вот и сидим! – в тон ему отзывался Мишка.

— Кому надо?

— Нам надо!

— А зачем?

Мишка замолчал.

Лешка прижимал к себе карту, втянув голову в плечи, и смотрел то на одного брата, то на другого.

Никто из этих троих не заметил, что Женечки с ними уже нет.

– Чего темноты ждать! Он же явно с фонариком был! А мы фонарики не взяли!

– Так чего не взяли! Надо взять!

Братья замерли! Впервые за весь вечер не нашли чего друг другу возразить!

Идея была прекрасна.

Простая.

Понятная.

Практичная.

А главное — позволяла наконец-то перестать сидеть в мокрой малине и начать делать что-нибудь по-настоящему разведывательное.

— Два фонарика, — деловито сказал Лёшка. — Один большой и один маленький. Большой у папы в ящике.

— Нельзя папин, — сказал Мишка.

— Почему?

— Потому что если пропадёт, папа узнает.

— Тогда мамин.

— Мамин еще страшнее, — честно сказал Сашка.

Они переглянулись.

И почти одновременно решили, что лучше взять оба и потом свалить всё на обстоятельства.

Довольные, они подорвались, рванули к забору — и тут же замерли как вкопанные.

Сашка первым присел обратно.

Мишка врезался в него носом.

Лёшка наступил Мишке на пятку, но даже не пискнул.

— Ой, — прошептал Мишка и побледнел. — А кто это?

Около усадьбы в самых неприметных местах стояло несколько людей в одинаковой темной одежде…

.

Вертолет плавно и как-то неуклюже поднимался с площадки небоскреба и забирал к темной ленте Москвы-реки…

Два черных внедорожника, поднимая пыль и прыгая на кочках, пытались попасть в то же время и в то же место.

Трое мальчишек близнецов с тихим пызтением неслись через малинник, путаясь в огурцах, нещадно топча клубнику… Межа! Забор! Рывком остановились, устроив кучу - малу!

– Сашка, ты чего?! – недовольно потер нос Мишка.

Один из старших Соколовских обернулся, побледнел и… Не скрывая испуга во взгляде, прошептал:

– Женька где?

.

***

Михайловский стиснул зубы и вцепился в подлокотник.

Ему было страшно.

Нет.

Не так.

Ему было СТРАШНО.

Так страшно, что где-то под ребрами звенело, в висках стучало, спину прошибло потом, ладони стали мокрыми, а язык вдруг показался совершенно чужим и ненужным.

И этот страх его откровенно радовал.

До идиотизма.

До восторга.

До почти детского: “мама, смотри, я лечу!”

Только мама, конечно, убила бы.

И Ленка Чибиса убила бы.

И сам Чибис убил бы.

И Никитич, пожалуй, тоже убил бы, но аккуратно, с протоколом.

Гоха Михайловский, конечно, мечтал взорвать вертолет.

Но не рассчитывал в этот момент находиться внутри.

Собственно, он сейчас как раз делал все, чтобы внутри не находиться.

— Вы сами как? — спросил он в микрофон.

Пилот повернул голову, внимательно посмотрел на Гоху и просто кивнул.

Этого оказалось достаточно.

Потому что все по плану.

Потому что все, как решили.

Потому что не боится только дурак.

А смелый боится, но делает.

Гоха, как выяснилось, был смелый.

И мокрый.

Очень мокрый.

У него вспотела спина, ладони, виски, подмышки и все те места о существовании которых в обычной жизни он даже не подозревал.

— Слушайте внимательно, — сказал пилот тем самым голосом, каким нормальные мужики обсуждают с женами список покупок. — Я прыгаю первым. Мне не нужно скрываться. Мне можно. Машина пойдет под углом. Вы должны прыгнуть примерно через пять секунд после меня. Вы заранее проверьте, что ни за что не цепляетесь.

Вот эта короткая фраза и выдала, что вояка все-таки переживал.

Не паниковал.

Не боялся.

Но переживал.

— Не цепляюсь, — отозвался Гоха.

И только после этого понял, что уже отстегнулся и наполовину приподнялся в кресле.

— Часы снимите, — покосился пилот на его запястье. — Пусть останутся.

— Зачем?

— Затем.

Гоха хотел съязвить.

Очень хотел.

Но почему-то послушно расстегнул браслет и положил часы на сиденье.

Чибисовские.

Не именные, но с серийным номером, зарегистрированным за покупателем.

Гоха смотрел на них и думал, что, наверное, Юрка расстроится. Вот за вертолет не расстроится, а за часы расстроится.

Какая, в сущности, глупая смерть у часов.

— Дольше пяти секунд не тяните, — сказал пилот, возвращая себе скучающий тон. — Поняли?

— Понял.

— Как выйдете — ныряйте глубже. Сразу. Там винт. Не геройствуйте.

— Я похож на идиота?

Пилот опять посмотрел на него.

Промолчал.

— Вопрос снимаю, — быстро сказал Михайловский.

Машина дрогнула.

Звук двигателя изменился, стал ниже, злее, будто вертолет тоже понял, что его сейчас собираются предать.

Пилот сорвал с себя наушники.

Распахнул дверь.

В кабину ударил ветер.

Холодный, мокрый, речной.

— Пошли! — рявкнул пилот.

И исчез.

Просто был — и не стало.

Михайловский на одну жуткую, длинную, бесконечную секунду остался в вертолете один.

В чужом пиджаке.