Майор огляделся.

А что если сыновья все придумали?

Ну или почудилось им что-то.

Какие-нибудь дачники приехали? Туристы? Репортеры?

Но майор тут же отогнал от себя эту мысль. Почти физически. Прямо таки потряс головой.

Его сыновья репортеров с бандитами не спутают!

Увы…

Был опыт. Видели и тех и этих.

Так что…

В словах младших Соколовских можно было быть вполне уверенными.

Внутри майора тихо бурчал его профессиональный инстинкт, который нашептывал ему, что у них тут спецоперация, многоуровневое планирование, и даже взорванный вертолет!

Но этот инстинкт очень громко затыкала отцовская любовь!

Там его дочь! И точка.

– Женя! – майор нащупал выключатель в прихожей, щелкнул…

И…

По его спине пробежал нехороший холодок.

Ему показалось, что ровно в момент включения света, из коридора к лестнице метнулась какая-то тень.

Не детская.

Слишком быстрая.

И вот тогда Никитич - отец пристыженно замолчал.

И в полную силу развернул плечи Никитич - майор.

.

***

– Все! Власть переменилась! К черту секретность, – орал Евген в трубку своему бывшему сослуживцу и нынешнему соседу и компаньону по воскресной игре в домино, – Майор вошел на объект! Блин! Вон уже свет в доме зажег! Хана секретности! Работай, Саня!

Чибис попробовал высунуть нос из машины.

И тут же по этому носу чуть не получил.

– Простите! – очень искренне расстроился Евген, – Я не умею мотивировать, как майор, – вздохнул он, – Давайте вы просто тихо посидите и не полезете в очередные неприятности.

– Да я! Да это ж не … – начал возмущаться Юрка.

– Давайте тихо, – взмолился Евген.

И Чибис, глядя на его мощные, в общем-то, кулаки, обиженно замолчал и снова забился вглубь салона машины.

А Евген снова взялся за телефон:

– Саня… – тоскливо покосился на Чибиса он, – Я не могу от машины отойти. Давай сам.

.

***

Майор уже не орал.

И свет не включал.

И под дому передвигался исключительно прижавшись спиной к стене.

Но быстро.

Планировку знал идеально, и даже все скрипучие половицы были ему как родные.

– Женя, – тихо шептал майор, заглядывая в кухню, – Женечка, доча? – вытягивал шею, всматриваясь в гостиную.

Ответом ему была тишина.

Глухая.

Безразличная.

И именно сейчас эта тишина бесила Никитича почти до физической боли.

Он прижимался к стене и вслушивался.

Во что?

Наверное, и сам бы не смог объяснить.

Почему-то он был уверен: молчание Женечки он обязательно услышит.

Оно же другое.

Оно не пустое.

Оно есть.

Его молчаливая девочка умела молчать так, что вокруг нее все равно становилось слышно ее присутствие. Взглядом. Дыханием. Маленьким движением пальцев. Тем особым детским “я здесь”, которое отец обязан чувствовать кожей.

А значит, он услышит.

— Женя?

Никитич медленно и уверенно встал на первую ступеньку лестницы.

.

***

– Нарушения периметра не было! – орал в телефон Сашка.

– Друг, я тебе верю, но это же не значит, что в доме нет посторонних! – спокойно отвечал Евген, – Это значит только то, что системы никого не засекли.

– А кого там можно засечь? – возмущался начальник безопасности Чибиса.

– Ну хотя бы младших Соколовских, – совершенно невозмутимо отозвался Евген, – Судя по их виду, они там весь вечер ползали.

В трубке раздалось витиеватое ругательство.

Евген не стал его комментировать.

Все и без этого стало ясно.

– Системы перенастроить, – отозвался голос из машины.

– Юрь Петрович, вы забыли? – с вызовом спросил Евген.

— Помню, помню, — буркнул Чибис. — Убитый я.

— Вот и сидите спокойно. Убитые, как правило, в настройки безопасности не лезут.

Чибис оскорбленно засопел.

Но лезть не стал.

Маленькая победа здравого смысла.

.

***

Никитич медленно поднимался по лестнице, всматриваясь в темноту.

Тени.

Те самые тени, которые он и хотел и не хотел сейчас видеть.

Внизу в прихожей горел свет, но до второго этажа он почти не добивал. Только резал темноту неровными желтыми полосами, оставляя углы густыми, почти осязаемыми.

В деревне нет внешнего света. Это вам не город. Здесь не стоят каждые двадцать метров уличные фонари, и даже машины по дорогам ночью не проезжают.

Вот на крыльце горит лампочка. И весь свет.

А дальше дом снова принадлежал теням.

– Женя? – майор толкнул дверь первой комнаты.

Это была игровая.

Почти полностью открытое пространство без мебели, где стояли ящики с игрушками, висел экран для домашнего кинотеатра, был подиум для домашнего театра и у стен притулились электронное пианино и барабанная установка.

Для детей конечно же.

Хотя на барабанах Чибис играл сам.

И барабаны, и пианино, и игрушки ответили Никитичу мертвой тишиной.

Ну в смысле, никто не пошевелился.

Он постоял еще секунду и двинулся дальше.

Нет тут его Жени.

– Доча?

Толкнул дверь Надиной спальни.

Уютная девичья комнатка с рабочим столом у окна, гирляндой под потолком и палаткой в углу.

В палатках дети прячутся охотно.

Особенно когда им страшно.

Майор постоял в дверях.

Послушал тишину.

Не выдержал.

Шагнул внутрь, присел, заглянул в шатер.

Пусто.

Он фыркнул, выругался вполголоса и снова вышел в коридор.

Темнота встретила его как старая знакомая.

Неприятная.

Но честная.

— Женя, — позвал он тише.

Открыл дверь родительской спальни Чибисов.

В эту комнату детям вход был воспрещен.

Ленка на этот счет была строга.

Так что забежать сюда его дочь могла только в случае крайнего отчаяния.

Майор прислушался, шагнул вглубь, посмотрел за кроватью, за креслом, у шкафа.

Нет.

Пусто.

На этаже оставалась гостевая.

Одна.

Последняя.

И если ее нет там, становилось непонятно, где еще искать.

А это Никитичу не нравилось.

Совсем.

Он остановился перед дверью.

На одно мгновение позволил себе выдохнуть.

И тут же взял себя за шкирку обратно.

Нечего.

Потом выдохнешь.

— Женя? — требовательно спросил он темноту и толкнул дверь.

Комната ответила тишиной.

Сначала.

А потом в углу что-то зашуршало.

Едва слышно.

Почти не звук.

Но именно тот, которого ждало натренированное на вечную тишину дочери ухо майора.

Не мышь.

Не ткань от сквозняка.

Не дом.

Женя.

— Женя! — выдохнул Никитич.

В этом “Женя” было слишком много.

Облегчение.

Страх.

Злость.

И такая нежность, что самому бы лучше не слышать.

Рука сама щелкнула по выключателю.

Свет ударил по комнате резко, бело, беспощадно.

Женечка сидела в углу между кроватью и шкафом.

Маленькая.

Бледная.

С прижатыми к груди коленками.

В кофте с зайцем.

Живая.

У Никитича внутри что-то разжалось.

Он выдохнул.

Улыбнулся.

Почти рассмеялся.

Шагнул вперед.

И вот тут лицо Женечки исказил благоговейный ужас.

Девочка вскочила и закричала так, что, кажется, весь дом Чибиса вздрогнул вместе с курами в курятнике:

— Папа! Сзади!

Когда орут: “Сзади!” — оборачивается только дурак.

Майор дураком не был.

Он не стал смотреть.

Он рухнул вбок.

Не красиво. Не героически. Просто — мгновенно, всем телом, туда, где стояла Женечка.

Подхватил ее под ребра, дернул на себя, рывком задвинул себе за спину.

— Сиди!

И только тогда повернулся.

Мужик в черном, кажется, падал. Широкий, тяжелый, в маске. Рассчитывал ударить в спину, снести с ног, придавить к полу.

А попал в пустоту.

Плечо черного провалилось вперед, ботинок скользнул по полу, и в этой крошечной, ничтожной заминке — короче вдоха, — Никитич уже был рядом.