А потом дыру решили оставить.

На всякий случай.

У Никитича все хорошее рано или поздно становилось “на всякий случай”.

Теперь вот пригодилось.

Через нее можно было почти незаметно проскользнуть между участками.

Почти.

Потому что для совсем "незаметно" хорошо бы еще камеры отключить, собак предупредить, бабок у колодца усыпить, луну с неба снять и Чибиса заставить молчать.

Последнее, как понимали все присутствующие, было самым невыполнимым пунктом.

— Так, — сказал Никитич, выбираясь из машины и разминая плечо. — Гоха, пока сидишь тихо. Юрка, ты вообще не существуешь. Евген, Саньку дерни. Дом должен быть на охране, но что-то мне не нравится эта тишина.

— Мне тоже не нравится, — мрачно сказал Чибис из машины. — Особенно ерунда на яблоне.

— Юра.

— Я не существую.

— Вот и не существуй молча.

Деревенские, конечно, если что заметят, опять будут болтать всякое.

Но ровно для этих целей Марийка с Ленкой уже и поддержали слухи о призраке. Даже приукрасили, потому что женщины в этом деле оказались талантливее всей оперативной группы вместе взятой.

Теперь по деревне ходила уверенная версия, что в доме Чибиса после ареста “нечисто”. По ночам там шаркают шаги. В окнах мелькают тени. А у яблони, если долго смотреть, можно увидеть покойника.

Никитич на это только хмыкал.

Ну кто поверит бабкам, которые рассказывают, что у Чибиса сквозь стены покойники ходят?

Правильно.

Никто.

А если те же бабки потом начнут рассказывать, что видели самого покойного Чибиса живым и очень сердитым…

Тоже никто.

В общем, как Никитич и любил, дурь человеческая неожиданно обернулась оперативным преимуществом.

— Так, — он пригнулся, отводя ветки малины. — Гоху пока можно ко…

Договорить он не успел.

Потому что из малинника на него выпрыгнули три мальчишеские тени.

И один вполне себе яркий, увесистый и категорически недовольный рыжий кот.

Кот, в отличие от мальчишек, был не тенью. Кот был явлением. Широким, пушистым, возмущенным и совершенно убежденным, что если уж ночью по малиннику шастают подозрительные мужики, то порядочный кот обязан принять меры.

– Пустите! – вцепились чумазые тени в мужиков, – Отпустите! Мы взрослым расскажем! Мы всем расскажем! У нас кот! И лошадь! И…

– Стоять! – рявкнул на полдеревни Никитич поднимая одного из быркающихся за шкирку.

– Мишка! – улыбнулся он.

Но на его лице тут же проступило беспокойство.

– С кем драться собрались?

И тут так и висящий в отцовских руках Мишка громко всхлипнул, скривился, и отчаянно разревелся:

– Папа! Там чужие!

.

— Быстро. Четко. Докладываем. Сашка!

Никитич склонился над сыновьями так, будто перед ним были не трое чумазых мальчишек в репьях и листьях, а самая настоящая оперативная группа, вернувшаяся с наблюдения.

И, что удивительно, это сработало.

Еще секунду назад мальчишки хлюпали носами, дышали сбивчиво и явно были готовы одновременно разреветься, оправдываться и показывать руками во все стороны. Но папин голос — короткий, жесткий, привычный — будто поставил их обратно на ноги.

Сашка всхлипнул, сжал грязные кулаки, набрал воздуха столько, что худые плечи поднялись почти до ушей, и выпалил:

— Мы видели пятерых!

Евген, который и при свете-то тройняшек не всегда различал, в очередной раз с уважением покосился на Никитича.

Майор не просто знал, кто из его сыновей кто, даже ночью, даже в малиннике, даже если все трое одинаково грязные и одинаково виноватые.

Майор еще и отлично понимал, кого о чем спрашивать.

— Миша. Обстановку.

Мишка, самый рассудительный из тройняшек, вскинул подбородок. Голос у него дрогнул всего один раз.

— Они появились тихо. Сначала двое у сарая. Потом еще трое с той стороны, где старые яблони. В фонари не светили. Держались в тени. Не наши. Не деревенские.

— Почему решил, что не деревенские?

— Ходили не так, — быстро сказал Мишка. — Не по тропкам.

Михайловский перестал смотреть на мальчишек как на детей.

Чибис в машине перестал дышать слишком громко.

— Вооружены? — спросил Никитич.

Сашка сглотнул.

— Не видели.

— Инструменты? Сумки? Рюкзаки?

— У одного было что-то через плечо, — сказал Мишка. — Темное.

— Куда шли?

— К дому дяди Юры.

Никитич выпрямился.

Лицо у него стало спокойным.

Плохим спокойствием.

Тем самым, от которого Евген без лишних вопросов уже доставал телефон, а Михайловский молча отходил на шаг в сторону, чтобы не мешать.

— Так, — сказал Никитич. — Поднимаем всю охрану по периметру. Саньку сюда. Дом не штурмовать, пока не поймем, где они. Камеры поднять. Тепловизор есть?

— В машине, — коротко ответил Михайловский.

— Принеси. Евген…

— Пап…

Голос ребенка был таким тихим, что Никитич аж замер на полуслове.

Он уже смотрел на дом Чибиса — сосредоточенно, жестко, просчитывая подходы, окна, сарай, яблоню, тени, возможные отходы. Он был уже не здесь. Не с мальчишками. Не у старой избы. Он был там, у темного дома, куда только что вошла чужая пятерка.

Но сына не услышать не мог.

Не имел права.

Он повернул голову.

— Что?

Оставшийся из мальчишек стоял чуть позади братьев.

Лешка.

Конечно, Лешка.

Он теребил край куртки грязными пальцами. Губы у него дрожали.

— Пап…

— Говори.

Лешка поднял на него глаза.

И Никитичу почему-то сразу стало холодно.

— Женя там.

Почему-то майор даже не уточнил, о ком речь.

Так-то выбор был большой.

Жень вокруг было много. Только в его семье сразу двое.

Но майор не спросил - кто.

Он знал.

Понял всеми местами сразу.

— Дочка! — выдохнул Никитич и шагнул вперед.

— Стой! — Михайловский успел вцепиться ему в рукав.

Зря.

Никитич просто стряхнул его руку.

Одним движением.

Даже не злым.

Хуже.

Спокойным.

И посмотрел так, что Гохе впервые стало страшно рядом с человеком, который вообще-то не первый десяток лет обеспечивал его безопасность.

— Шеф! — дернулся Евген.

И осекся.

Увидел тот же взгляд и, как мужчина более опытный, а местами даже интеллектуально одаренный, отступил сам.

Майор прошел мимо.

В темноту.

К дому.

К дочери.

— Санька! — уже говорил в телефон Евген. Быстро, сухо, без единого лишнего слова. — ЧП. На территории чужие. И младшая Соколовская. В смысле какая? Какая разница, какая? Майор за любую убьет.

Где-то в глубине машины заерзал Чибис.

— Да что ж они…

— Так! — рявкнул Евген, даже не оборачиваясь. — Вы сидите и не дергаетесь.

Чибис замер.

— Вы, — Евген ткнул взглядом в Михайловского, — берете мальчишек и ведете в дом Соколовских. Всех троих. Целыми.

Михайловский скривился.

— Мда. Это посложнее, чем вертолет.

— Вот и не провалите, — отрезал Евген.

И уже набирал следующий номер.

Однозначно лучший ученик своего начальника.

И, что особенно неприятно для всех остальных, сейчас единственный человек, у которого еще оставалась голова на плечах.

.

***

Дом Чибиса за неделю отсутствия хозяина сделался совсем не похожим на дом Чибиса.

Куда-то пропал свет из окон, не стало на крыльце шумного гомона и звонкого смеха. Двор не наполнялся ароматом свежеиспеченного хлеба и шашлыка.

И даже куры в курятнике, кажется, квохтали тихо и грустно.

Никитич знал все контрольные точки охраны.

Сам помогал Саньке просчитывать. Сам выставлял.

Так что знал он все.

И точно также на все это наплевал.

– Женя! – громко прокричал он, распахнув дверь, – Женя, ты тут?

Коридор, в котором много раз стоял Никитич, прощаясь или здороваясь с хозяевами, встретил темнотой и глухой тишиной.