— Проект будет доведен до конца, — жестко сказал Чибис.

Он сделал шаг к машине.

Вопросы посыпались сразу со всех сторон.

— Юрий Петрович! — Это международный конфликт?! — Зарядьев жив?! — Вы обвиняете конкурентов?! — Где вы находились последние трое суток?!

Чибис остановился уже у представительского лимузина с тонированными стеклами.

Повернулся.

И в последний раз посмотрел точно в камеры.

— Если кто-то думает, что этим меня можно испугать, — сказал он, — он плохо знает мою жену.

И сел в машину.

Дверь захлопнулась.

Лимузин плавно тронулся с места, не дав прессе ни одного лишнего ответа.

А через сорок семь секунд первая новость ушла в сеть.

Через три минуты ее перепечатали деловые каналы.

Через восемь минут фраза “я знаю, чьих рук это дело” стала заголовком.

А через двенадцать минут в одном очень далеком, очень закрытом кабинете зазвонил телефон.

– Ешь!

Дарья Сергеевна, совершенно не жеманничая, поставила перед Ленкой Чибис тарелку с борщом.

С хорошим таким, наваристым хохлятским борщом.

Баба Сима на деревне всех девок учила его варить.

В общем, рецепт бабы Симы помноженный на педантичность, и привитую французской кухней любовь к специям и деталям, давал результат почти неприличный.

Такой борщ вполне мог примирить с несправедливостью жизни.

Ну, хотя бы на время обеда.

Но Ленка упрямо сжала губы и отвернулась.

– Истерика на голодный желудок – неконтролируемый процесс, – отрезала Раскова и настойчиво подвинула ложку ближе. – Ешь.

– Не хочу.

– Не обсуждается.

– Даша…

– Лена.

Это было сказано таким тоном, что Ленка шумно засопела, но ложку взяла.

Столовый прибор кончиком ткнулся в красный от свеклы и помидоров бульон. Ленка сделала вид, что это уже можно считать полноценным приемом пищи, но Дарья Сергеевна молча стояла рядом.

Не давила.

Просто присутствовала.

Как пограничный столб.

Ленка вздохнула и все-таки отправила ложку в рот.

Потом еще одну.

Потом еще.

– Ну? – хитро улыбнулась Дарья Сергеевна, когда у тарелки уже стало виднеться дно. – Полегчало?

– Да ну тебя с твоим борщом! – в сердцах выдохнула Ленка.

Но борщ доела.

Даже хлебом по краю тарелки провела, будто не она пять минут назад собиралась героически умирать от горя и голода одновременно.

– Нет, а чего себя накручивать? Вот чего? – очень разумно и очень суетно проговорила Марийка, переставляя с места на место сахарницу, хотя сахарница совершенно ни в чем не была виновата. – Если это вопрос какой-то там безопасности…

Она неопределенно взмахнула рукой к потолку. Туда, где, по всей видимости, размещались международная политика, спецслужбы, адвокаты, враги Чибиса и прочие люди, которым приличной деревенской женщине лучше было не попадаться на глаза.

– То что мы можем сделать?

Ленка возмущенно фыркнула и скрестила руки на груди.

Дарья Сергеевна промолчала, но посмотрела на Ленку так, что той аж захотелось отвернуться.

Не от стыда.

От того, что Дарья Сергеевна, зараза такая, все понимала.

А Марийка продолжила:

– Это ж какой уровень! Международные переговоры! О таких людях вслух не говорят, только шепотом и с закрытыми шторами. Ты ж не поедешь на прием к президенту?

Она хохотнула, словно пошутила.

Ленка молчала.

Марийка оценивающе на нее посмотрела.

Смотрела долго.

И отчего-то ее лицо стало совершенно несчастным.

– Ну да, – протянула она так, словно говорила сама с собой. – Ты поедешь.

– Так, – уверенно вмешалась Дарья Сергеевна, – никто никуда не поедет. Наше дело – хранить очаг и за детьми присматривать.

– Кстати, – Ленка обернулась, словно что-то потеряла, – А дети где?

.

***

В Верхних Долах было все как обычно.

По улице, тяжело переваливаясь, шла Егоровна с пустым ведром. У магазина стояли двое мужиков и делали вид, что обсуждают погоду, хотя оба смотрели в сторону Чибисовского дома. За забором у Соколовских сушились детские штаны, рубашки, полотенца и целая веревка носков.

Разноцветных.

Нечетное количество.

На огородах лениво переговаривались бабы. Где-то за сараями возмущенно орали куры…

Все было как всегда.

И ничего не было как всегда.

– Так, разворачивай карту местности! – шипел Сашка.

Он, Сашка, как самый бойкий из тройняшек, был назначен командиром.

Сам собой, в общем-то, и был назначен.

Мишка, сопя от важности момента, достал из-за пазухи два альбомных листа, склеенных скотчем. Скотча было больше, чем бумаги, но зато конструкция держалась. Почти.

Лешка просто взволнованно пыхтел.

Женечка молча стояла рядом.

Ребятня расположилась в своем детском штабе под яблоней. Той, что сразу за малинником.

Естественная колючая изгородь служила одновременно рестораном, полосой отчуждения, оборонительным рубежом и надежной охраной от непрошенных гостей. Если гость был в юбке, с подносом или с педагогическими намерениями, малинник задерживал его особенно эффективно.

Силами плотника Кольки там даже домик сколотили.

Не на дереве, а под деревом.

Там сейчас и собрались старшие мальчишки и одна из девочек.

– Женька, иди в дом! – попытался отогнать младшую сестру Сашка. – Сказали рисовать, значит, нужно рисовать! Мамка, когда злая, знаешь какая!

Для убедительности он сжал кулак и вскинул руку.

Если совсем по-честному, ему от Марийки ни разу не доставалось.

Не успевала она.

Больно уж Сашка был шустрый.

Но педагогический образ требовал строгости, и Сашка старался.

Женечка шмыгнула носом и осталась стоять.

Ни назад.

Ни в сторону.

Просто стояла и смотрела.

Чернобровая, серьезная, с таким выражением лица, будто давно поняла то, до чего остальные еще только собирались додуматься.

– Женька! – аж топнул ногой Сашка.

– Ладно тебе, пусть с нами, – осадил брата миролюбивый Мишка. – К тому же она там двор лучше всех знает.

Мальчишки решили, что раз старшие ни на что уже не годны, то они сами разберутся. Кто там в доме Чибисов кого убил, и где, и когда.

Идея, если честно, была все того же Сашки. И действовал он не сказать, чтобы прям из спортивного интереса.

Дело было в Наденьке. В обычно смешливой проказнице Наденьке, которая уже неделю сидела в их девичьей спальни тише воды ниже травы. Вот и сейчас. Рисовала со Златкой. И слышно было только болтовню неугомонной младшей Соколовской, которая взяла себе за жизненное правило “говорить за двоих” – за себя и, в общем-то, не важно за кого еще.

И этот тихий кроткий вид Надюши Чибис Сашке Соколовскому ой как не нравился. Он не мог объяснить словами в чем дело, но решительно был настроен действовать. Причем немедленно.

– Надо дождаться темноты! – шепотом вещал Лешка.

Карту рисовал именно он. По памяти.

Нет, оцепление с дома было давно снято, и пройти в гости к тете Лене вполне было можно. Но это было совсем не интересно. Круче было по памяти.

– Зачем темноты? – чуть испуганно уточнил Мишка.

– Чтобы было как той ночью! – Лешка посмотрел на брата как на не очень умного человека.

– Леха дело говорит, – кивнул Сашка, – Восстанавливаем все в мельчайших деталях!

– Значит, мы должны в клубнике сидеть, – фыркнул Мишка.

– Ну, значит, ты и будешь сидеть! – выпятил челюсть Лешка.

– А ты! А ты!

И тут в домик запрыгнул кот майор.

Просто запрыгнул.

И сел. Между мальчишками.

Один раз нервно дернул хвостом.

И принялся вылизываться, всем своим видом показывая, что это самое удобное место в деревне для гигиенических процедур.

Мальчишки пофыркали, посопели, и снова склонились над картой.

– Значит, как только стемнеет, поднимаемся в спальню, – шептал Сашка, хотя метров на сорок вокруг них никого кроме кур не было.